Колм Тойбин – Мастер (страница 58)

После длительных переговоров с американским консулом об имуществе своей родственницы, после суеты и пустопорожних разговоров мать и дочь Бенедикт проследили за тем, как были упакованы бумаги, картины и драгоценные вещицы, которые потом поместили под надзор консула, пока юридические формальности не будут решены к его удовлетворению. Апрель выдался дождливый и промозглый, обе женщины подхватили простуду и долго не выходили на улицу. А когда наконец выздоровели, Венеция изменилась – дни стали длиннее, ветер утих, а многие их знакомые по разным причинам покинули город. Поэтому прощальный ужин получился сумбурным, на него почти никто не пришел, а Генри по привычке не терпелось вскочить из-за стола еще до девяти, пожать им руки, расцеловать, если им потребуются поцелуи, заглянуть им в глаза и пообещать, что, поскольку ключ от квартиры в Каса Семитеколо все еще у него, он проследит за окончательным вывозом вещей и вернет ключ хозяину.

Утром, когда дамы Бенедикт покинули город, оказалось, что они не сделали никаких распоряжений касательно одежды Констанс. Они не могли не знать, что ее гардероб и комод полны вещей, поскольку наверняка заглядывали туда в поисках завещания. Интересно, думал Генри, обсуждали они этот вопрос или он вызывал у них еще большую грусть и они все откладывали, а потом, уже перед отъездом, им было неловко заговорить об этом? В любом случае они, похоже, оставили Генри одного разбираться с гардеробом и личными вещами Констанс. Он выждал несколько дней, в надежде, что они поручили это кому-нибудь из венецианских друзей. Но никто так и не проявился, и Генри понял, что мать и дочь Бенедикт просто переложили эти заботы на его плечи, а сами сбежали, оставив полные шкафы платьев, полные комоды обуви, белья и прочих вещиц, которых, судя по всему, никто не касался.

Ему не хотелось дальнейших дискуссий насчет имущества Констанс, и он не желал вступать в контакт с ее друзьями, которые, как он точно знал, быстро разнесут весть о том, что у покойной в квартире остались горы одежды, тем самым подстрекая всякого желающего приходить, брать ключи и слоняться по комнатам в свое удовольствие, вторгаясь в приватную жизнь его подруги, которую он так тщательно охранял после ее смерти. Когда он прежде воображал, что она планировала каждую сцену, в которой примут участие он и ее родственницы, этот аспект ее исчезновения как-то прошел мимо его сознания. Генри был уверен: ей бы вовсе не хотелось, чтобы ее одежду после смерти просто выбросили или раздали. Пока сжигал письма, он чувствовал ее глубокое неудовольствие, а теперь, раздумывая, как бы освободить шкафы и комоды, ощущал давившую на него тупую безысходность и мрачную тяжесть ее отсутствия.

Он никого не посвятил в это дело, кроме Тито, который, как думал Генри, под его присмотром будет рад вывезти остатки земной жизни его бывшей хозяйки. Он не сомневался, что Тито знает, как распорядиться вещами. Но когда Генри показал Тито шкаф, забитый одеждой, полный комод обуви и белья, Тито лишь пожал плечами и покачал головой. И повторил то же самое, когда Генри предположил, что старая одежда может заинтересовать, например, какой-нибудь монастырь. Только не одежда покойницы, сказал Тито, нет, никто не захочет брать одежду покойницы. В какой-то момент Генри пожалел, что не отдал ключи хозяину и не уехал из города, но он знал, что очень скоро его догнали бы письма, и не только от хозяина, но и от членов американской колонии, и все они вопрошали бы: что же делать с одеждой?

Тем временем Тито стоял в комнате, прежде служившей Констанс спальней, и яростно следил за каждым его движением.

– Что же нам со всем этим делать? – спросил его Генри.

На сей раз тот передернул плечами чуть ли не презрительно. Генри выдержал его пристальный взгляд и твердо настоял, что одежду надо унести:

– Мы не можем ее здесь оставить.

Тито не ответил. Генри знал, что гондола ждет внизу, что вместе им придется вынести эти вещи и погрузить в лодку.

– Вы можете их сжечь? – спросил Генри.

Тито помотал головой, не отрывая пристального взгляда от шкафа, будто сторожа его содержимое. Генри казалось, что, начни он высвобождать гардероб, Тито набросится на него, не давая осквернить одежды госпожи. Вздохнув, он опустил глаза, надеясь, что безвыходность ситуации вынудит Тито заговорить, предложить какое-то решение. Пока между ними длилась эта игра в молчанку, он вышел на балкон и посмотрел на здание напротив и на мостовую, о которую разбилась Констанс. Обернувшись, он заметил, что Тито будто бы хочет что-то сказать, и жестом подбодрил гондольера. Все это, сказал тот, надо было увезти в Америку. Генри кивнул, соглашаясь, а потом сказал, что теперь уже слишком поздно.

И снова Тито пожал плечами.

Генри выдвинул один ящик, потом другой. Тито следил за ним взглядом, в котором интерес боролся с тревогой. Генри повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

Помнит ли он, спросил Генри, точное место в лагуне, куда любила выплывать Констанс? То самое, о котором он недавно рассказывал, где нет никого и ничего?

Тито кивнул. Он ждал, пока Генри снова заговорит, но Генри молча смотрел на него, давая тому обдумать только что сказанное. Вид у лодочника был встревоженный. Несколько раз он пытался что-то сказать, да только вздыхал. Наконец, будто опасаясь, что кто-то подслушивает из соседней комнаты, он исподтишка показал на гору одежды, на дверь, а потом ткнул пальцем в направлении лагуны, голубевшей вдали. Они могли бы, безмолвно предложил он, увезти вещи Констанс на лодке и похоронить под водой. Генри кивнул в знак одобрения, но никто не пошевелился, пока Тито не выставил вперед правую руку, растопырив пальцы.

– В пять часов, – прошептал он. – Здесь.

В пять пополудни Тито ждал у дверей. Никто из них не проронил ни слова, когда они входили в квартиру. Генри думал, что Тито захватит кого-нибудь еще, и колебался, может ли он доверить им самим увезти и похоронить одежду Констанс без лишних вопросов. Однако Тито пришел один. Он дал понять Генри, что вынести вещи и погрузить их в гондолу нужно сейчас же, быстро, и эту работу им придется сделать вдвоем.

Тито подхватил один тюк платьев, пальто и юбок и махнул Генри головой, чтобы тот хватал второй и шел за ним. Взяв в охапку платья, он почувствовал насыщенный запах, всколыхнувший в нем отчетливые воспоминания о матери и тетушке Кейт. Насыщенное благоухание их деятельной жизни, пропитавшее их гардеробные комнаты и шкафы, запах их приготовлений к путешествиям, свертков и картонок, которые они всегда упаковывали сами, где бы ни находились. А потом, идя через комнату с охапкой вещей, он почувствовал иной аромат, который принадлежал только Констанс, – наверно, каких-то ее духов, которыми она пользовалась все годы их дружбы, и теперь он вдыхал этот аромат, смешанный с тем другим запахом, пока нес ее платья по лестнице и укладывал в гондолу.

Двигаясь быстро и настороженно, как будто совершали что-то незаконное, они постепенно опустошили шкафы. Вынесли ее туфли и чулки, а потом, стараясь не глядеть друг на друга, ее белоснежное белье, которое спрятали в гондоле под платьями и пальто, чтобы никто не видел. Оба тяжело дышали, поднимаясь в квартиру последний раз, чтобы посмотреть, не осталось ли чего-нибудь. Запах до того приблизил ее, что Генри не удивился бы, увидев Констанс посреди пустой комнаты. Он чуть было не заговорил с нею, оглядывая квартиру напоследок, когда Тито уже спустился в гондолу, до того ощутимым было ее абсолютное присутствие. Она была здесь, ее всегдашняя практичная сущность, и она радовалась, что дело сделано и ничего от нее не останется. Генри не видел в комнате ни пустоты, ни пыли, он чувствовал присутствие хозяйки, которая, помедли он еще хоть мгновение, прожгла бы его взглядом.

Когда свет начал меркнуть над городом и розовое марево смешалось с блеклыми и насыщенными красками дворцов над Гранд-каналом, а вода отразила небо, подернутое красным и розовым, они поплыли к лагуне. Теперь они вздохнули с облегчением, хотя по-прежнему не разговаривали и даже не признавали существование друг друга. Генри смотрел на здания в вечернем свете и любовался на Салюте, чувствуя странное удовлетворение. Он устал, но ему было интересно, куда именно везет его Тито.

Он как будто снова встречался с нею, вдали от общих друзей и семьи, от водоворота светской жизни, только вдвоем в укромном уголке. Так они общались всю жизнь. Никто никогда не узнает, что он побывал там, вряд ли Тито когда-нибудь поделится этим секретом с кем-то из его друзей. Только Констанс видела, как Тито ведет гондолу мимо Лидо и направляет в те воды, куда Генри ни разу не отваживался заплывать до сих пор. Они плыли и плыли, пока не очутились в компании одних лишь морских птиц да солнца, клонившегося к закату.

Сперва Генри был уверен, что Тито ищет конкретную точку, но вскоре он понял, что, кружа на гондоле взад-вперед, лодочник просто оттягивает момент, когда им придется сделать то, ради чего они сюда приплыли. Взгляды их встретились, и Тито кивнул – пора, мол, начинать их скорбные труды, – но Генри только замотал головой. Они вот так же могли привезти сюда ее тело, подумал он, поднять его и сбросить в воду, дать ему погрузиться на дно. Тито продолжал кружить, оплывая небольшой участок, и, увидев, что Генри не может пошевелиться, усмехнулся, не то с упреком, не то с раздражением, и положил шест. Гондола мягко покачивалась на спокойной воде. Прежде чем протянуть руку за первым платьем, Тито осенил себя крестным знамением, а затем положил платье на воду, словно вода была кроватью, словно хозяйка платья готовилась выйти в свет и вот-вот появится. Оба они смотрели, как ткань темнеет, а потом медленно погружается в воду. Тито нежно опустил на воду второе платье, затем третье, а потом продолжил работу медленными, умиротворяющими движениями рук, склоняя голову всякий раз, когда платье уплывало, и время от времени шевеля губами в беззвучной молитве. Генри следил за ним, но не двигался.