Колм Тойбин – Мастер (страница 54)

К тому времени писатели выработали довольно странную, бессистемную и удовлетворявшую обоих форму близких взаимоотношений. Они стали настоящими мастерами свиданий в провинциальных английских местечках, где проводили сутки, живя в разных гостиницах, но гуляя и ужиная вместе. Констанс обычно бывала на редкость неподатливой и воинственной, вступая с ним в споры по поводу недавно прочитанных книг или местных достопримечательностей, которые они посетили, и всегда охотно вышучивала его чрезмерную склонность к утонченности и комфорту. Интересно, думал Генри, что подумал бы о них сторонний наблюдатель? Оба они были американцами, много лет назад покинувшими Америку. Ни он, ни она не познали ни компромиссов брака, ни любви и забот родительства. Никого из них не будил по ночам детский плач. Их, наверное, можно было принять за брата и сестру. Но потом он увидел, как она наслаждается игрой собственного ума, эта повелительница сотен случаев и категорий, сообразно которым она как по полочкам раскладывала своих современников-смертных, целые здания и города, свои воспоминания и его наблюдения. И когда она улыбалась ему, Генри понимал: никто и никогда не вообразил бы, что его подруга, такая мрачно-оживленная сейчас, такая веселая и чарующая, находится в обществе своего брата. Он чувствовал, что точно так же, как они остаются тайной друг для друга, оба они являют собой тайну для тонкой прослойки общества, способной их заметить.

Генри встретил ее в Париже, когда она перевозила свои пожитки из Оксфорда в Венецию. Упаковка чемоданов и сборы в дорогу заняли у нее несколько месяцев. Она была измотана и сбита с толку, а боль в левом ухе причиняла ей невероятные страдания. Она ясно дала понять по прибытии, что не сможет уделить ему много времени. Пусть он один гуляет по городу, сказала она, а потом, как-нибудь вечером, возможно, они встретятся ненадолго. Но она не уверена, прибавила она, что вообще будет в состоянии его принять.

Однако, несмотря на опасения, на следующий вечер Констанс почувствовала себя вполне сносно, чтобы поужинать с ним. Он заметил некоторую заторможенность ее движений. И ей приходилось поворачиваться к нему правым ухом, чтобы его расслышать.

– Я получила письмо от Фрэнсиса Бутта, – сообщила она. – Он знал, что вы будете в Париже, но думал, что вы едете туда в одиночку и что мы с вами уже некоторое время не общаемся.

– Ах да, – вспомнил Генри, – когда я писал ему о своих планах, они были очень туманными.

– Думаю, он очень удивился, – сказала Констанс, – потому что я рассказала ему, что мы собираемся встретиться на несколько дней, а в это же время ему пришло письмо от вас, где вы сообщили, что едете в Париж один. Он спросил меня, как это вы можете быть один и в то же время вместе со мной.

– Милый Фрэнсис, – сказал Генри.

– Напишу ему, что быть отчасти невидимой – маленькая особенность моего неповторимого обаяния.

Это прозвучало горько, почти раздраженно.

– А Венеция, конечно же, будет прекрасна, – сказал он. – Прекрасна, как мечта, – как только вы там устроитесь.

Она вздохнула и затем кивнула.

– Переезжать – ужасно трудно, но бывает так, что остаться гораздо труднее, – сказала она.

– Очень жаль, что в окрестностях Венеции нет холмов, – сказал он. – Ты или в городе, или нет. Но в Венеции гораздо легче найти жилище с чудесным видом, чем во Флоренции.

– Я уже боюсь туда ехать. Сама не знаю почему, – призналась она.

– Я всегда думал, – сказал он, – что хорошо бы проводить там часть зимы, в тихую пору, когда наши соотечественники не попадаются на каждом шагу. Ходить куда вздумается, делать что хочется и ни от кого не зависеть.

– Об этом мечтает каждый, кто едет в Венецию, – сказала Констанс.

– После смерти сестры мои финансовые проблемы существенно пошли на убыль. Так что нет ничего невозможного.

– Снять этаж, временное прибежище в Венеции, одна нога на земле, другая – на воде?

– Пожалуй, обе на земле.

Она улыбнулась и, кажется, впервые выглядела расслабленной, почти воодушевленной.

– Не представляю вас на Гранд-канале, – сказала она.

– Нет, где-нибудь в закоулке, – сказал он. – Не важно где, но чтобы затеряться среди лабиринта слепых улочек.

– Порой Венеция меня пугает, – сказала Констанс. – Пугает ее вероломство – я всякий раз боюсь там заблудиться.

– Мы сделаем все возможное, чтобы вы не сбились с пути, – пообещал Генри.

За несколько лет до того, как арендовать Лэм-Хаус, Генри легко и спокойно зимовал в Лондоне. Его распорядок дня, когда никто не приезжал к нему из Соединенных Штатов, а знакомые лондонцы уважали его привычки, вполне его устраивал, и желания путешествовать не возникало. Что-то было в той отдаленной, пульсирующей энергии, притягивавшей его к Лондону, даже если городские новости поступали к нему из вторых рук.

Он любил неизменный ход времени с утра до полудня, знакомые книги, плодотворные часы уединения, красоту ускользающего дня. В Лондоне он несколько раз в неделю ужинал вне дома, а остальные вечера проводил в одиночестве, чувствуя усталость и странное беспокойство после определенного часа, но постепенно учился справляться с беззвучием, безмолвием и собственным обществом.

Письма от Констанс, которая теперь обустроилась в Венеции, свидетельствовали о перемене в ее привычках. Она писала о Венецианской лагуне, о том, что исследует другие острова и скрытые от глаз туристов уголки, о своих катаниях на гондоле. Но еще она начала описывать людей, с которыми встречалась, упоминать общих друзей в Венеции – например, миссис Кертис и миссис Бронсон. К ним добавлялись другие имена – такие как леди Лейярд, и это говорило о том, что она вхожа в их круг или, по крайней мере, они регулярно приглашают ее в гости и она с удовольствием пользуется их радушием.

Так Генри решил, что его подруга, которую он обожал за ее отстраненность от мирской суеты и самодостаточность, по всей видимости, охотно влилась в жизнь англо-американского сообщества Венеции, позволив себе воспользоваться покровительством наиболее богатых и влиятельных дам тамошнего высшего света. Когда она написала, что миссис Кертис подыскивает ему «временное прибежище», он встревожился. В ужасе он представил себе, что его подруга обсуждает его планы с людьми, которых она не знает настолько хорошо, как знает их он. Тон ее писем, а также письма́, которое он получил от миссис Кертис, говорил о том, что Констанс уже почти объявила всем, насколько они с Генри близки и как часто виделись за последние десять лет. Он знал, как быстро и как легко разлетится эта новость и как неверно она будет истолкована.

Пока была возможность, Генри вел безмятежную жизнь. Он никого не обижал, во всяком случае искренне верил в это, и редко обижался сам. Его могли раздражать издатели, а еще был один театральный деятель по имени Августин Дейли[61], чьи выходки приводили его в бешенство, и редакторы журналов постоянно испытывали его терпение, которое не было бесконечным. Вдобавок если обещанные гонорары задерживались, обещались снова и снова не выплачивались, или книга не выходила вовремя, или не продавалась, или газеты нападали с особо злобной критикой – все это тревожило его разум, особенно по ночам. Но с течением времени такие заботы отходили на задний план, казались второстепенными и не требующими затрат времени и энергии. Он забывал о них и ни на кого не держал зла.

Теперь же мысль о том, что Констанс свободно обсуждает его с хозяйками пышных палаццо Гранд-канала, вопреки своей сдержанности и скрытности, которыми она всегда гордилась, не шла у него из головы. Следующее ее письмо, в котором она описывала других жильцов Каса Биондетти, среди которых была и Лили Нортон, отец и тетка которой дружили и с Генри, и с Уильямом, наполнило его душу тягостным предчувствием. Он работал над пьесой и, как он любил писать Констанс, вел в Лондоне жизнь затворника. Он не упоминал о том, что собирается приехать в Венецию и снять там квартиру, пока на него не стали давить, требуя подтверждения его предварительных планов, сама Констанс и миссис Кертис, которые теперь, похоже, действовали в тандеме.

Дважды при помощи Констанс ему удалось пожить на холме над Флоренцией, и почти никто об этом не знал. Дорога на Беллосгардо была узка, извилиста и крута, так что всем, кто хотел прийти в гости, нужно было приложить усилие и точно знать маршрут. А вот в Венеции, похоже, у Констанс насчет него были совсем иные намерения. Не то чтобы он тешил себя надеждой жить в Венеции инкогнито, но теперь, когда его связь с Констанс предали огласке, он предвидел тот светский круг, в который они оба неминуемо будут вовлечены. Генри вообразил, как она с почти нескрываемым раздражением напрягает здоровое ухо, чтобы выслушивать бородатые анекдоты Дэниела Кертиса или рассказы миссис Бронсон о ее подвигах с Браунингом. Представил, как она, повернувшись к нему, одним пронзительным взглядом высказывает свое презрение ко всей этой компании. А еще – и это терзало его больше прочего – она будет готова вступить в сговор с его же старыми друзьями, войдя теперь в их тесный круг, сговориться у него за спиной с благими намерениями; но это категорически помешало бы Генри самому принимать решения и поступать по собственному желанию, что являлось его неприкосновенной потребностью. После известия о том, что Констанс и миссис Кертис вместе ищут от его имени апартаменты, прошло несколько недель, и постепенно им овладела такая беспомощность, какой он не ощущал с раннего детства.