Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 43)

– А сами как думаете?

– Нам с друзьями кажется, что дело в самом образе и характере этого трогательно-беззащитного существа, которого, что называется, обидеть может каждый. Огромную любовь публики он обеспечил, кажется, своей обезоруживающей лиричностью. И закрепил эту любовь после книги – уже мультфильмом. Неужели вы не прогнозировали эти реакции и эмоции заранее?

– Когда я показал рукопись сказки Борису Заходеру, он сказал примерно так: «Ну что сказать. Вы написали, Эдик, такую лёгкую сказочку. Особой чести она вам не сделает, ну написали и написали». Мнение Заходера мне всегда было интересно, но в глубине души я чувствовал, что эта моя вещь – не совсем «лёгкая сказочка». Что она просто другая.

Наш замечательный детский поэт Юрий Энтин говорил мне, что он стал писателем именно после того, как прочитал эту сказку. Он был поражён тем, что в ней нет никакой особенной социальности, никаких подвигов партии – ничего. Что это просто – сказка. Кстати, публиковать её поначалу не хотели, говорили, что она – сплошной Дворец бракосочетаний, что друзей у нас принято искать в коллективе, а не по объявлениям, мол, это буржуазные дела.

Конечно, в этой сказке того, что пытались «вбить» в неё посторонние люди, не было. Но, повторяю, где-то глубоко внутри я чувствовал, что она – особенная, что читателям она придётся по душе, что она весёлая и свежая.

– То есть какие-то общие каноны, которые вы в ней всё-таки нарушили?

– Нарушил. Тот же Заходер говорил, что дети всё-таки любят сильных героев – пиратов, например. Они даже Кощея Бессмертного уважают, а вот Айболита – уже не очень. Поэтому сочинять сказки с пиратами и преступниками – это самое лёгкое.

А когда ребёнок играет в беззащитного Чебурашку, он сам себя чувствует сильным героем – вот в чём дело. Он его защищает.

– Художница Франческа Ярбусова когда-то проговорилась, где именно она отыскала необычные, выразительные глаза для персонажей фильмов, снятых её мужем. Вот у него самого и взяла. У Норштейна. Вы меня простите, Эдуард Николаевич, но что может быть общего между вашим бойцовским характером и внутренним портретом этого ангелоподобного зверька? Журналисты писали, что у вас якобы в детстве была какая-то игрушка, похожая на будущего Чебурашку.

– Игрушки не было. Но самое интересное, что книжку-то я писал вообще о крокодиле Гене, а Чебурашка возник как необходимое приложение. У меня была идея: уравнять крокодила Гену и вообще всех животных в правах. В правах человека.

– Там есть гениальная фраза – о том, что Гена работает в зоопарке крокодилом. Вот это, наверное, ключ ко всему.

– Да. Но чтобы этот персонаж «работал», чтобы у него возникали какие-то контакты, ему нужно было подыскать партнеров и связи. Так появился Чебурашка. А уж потом как мотор и двигатель сюжета прибежала Шапокляк.

– Вы ведь начинали с юмористических рассказов и фельетонов, всё у вас шло успешно, и вдруг вы стали детским писателем. Почему?

– Не знаю. Единственное, что могу сказать: в школе я был вожатым в младших классах, и это стало важным социальным скачком. Я был тогда довольно противным хулиганом, которого не любили ни учителя, ни школьное начальство. Обожали меня только мои одноклассники. И вот однажды, чтобы со мною как-то справиться, меня назначили вожатым в третий класс, и я с этими ребятами провозился два года: водил в походы, катался с ними на лыжах, устраивал всякие вечера настольных игр и прочее. А время было послевоенное – кругом шпана, мелкие воришки, все курят…

Вот, может, отсюда и пошло?

– А каким было ваше собственное детское чтение? Вы помните свою первую детскую книжку?

– Не было у меня в детстве никаких книжек. Мы жили в эвакуации, за Уралом. Ничего не было. Читать я по-настоящему начал, когда стал учиться в школе. Отчим покупал литературу, вкладывал в это деньги, расставлял книги в шкафах и закрывал на висячие замки, чтобы мы с братом не таскали их на продажу. А мы отодвигали шкаф, снимали заднюю стенку и читали все подряд: Мопассана, Мериме, Гюго, Майн Рида.

– Но ведь детских книг там не было.

– А эти авторы разве не детские? Детские. Чистой воды.

– А вы можете назвать какого-нибудь чужого героя, появление которого вызывает у вас сегодня восторг и уважение?

– Могу. Гарри Поттер. У нас ничего подобного и близко не появилось. Впрочем, «Тимур и его команда» – в принципе хорошая книжка… Но это не совсем то. Может, Волька с Хоттабычем? Нет, нет. Кого бы вы мне ни назвали, я скажу: этот названный не стал «героем мечты» большого количества людей.

– А с другой стороны, ведь и до Джоан Роулинг в зарубежной литературе были похожие герои и сюжеты…

– Может быть. Но не было такой чёткой и понятной этической и поведенческой проповеди. А для меня проповедь в книжке – это главное. В «Гарри Поттере» есть всё, что нужно подростку. Это психически здоровая и одновременно увлекательная литература, которая вырабатывает уважение к миру – ко всему живому, к родителям, к учителям. Там есть вся необходимая пища для поддержания идеалов. Полное меню.

– Вы работаете во всех жанрах и видах литературы, долгие годы пишете и стихи и прозу. Это, кажется, развивается параллельно. Или проза появилась раньше?

– Раньше появились стихи, их у меня меньше, чем прозы. Я всегда считал, что проза – более сложный вид искусства.

– Многие считают ровно наоборот.

– Пусть считают. Кажется, Гёте говорил, что стихосложение обусловлено и подкреплено ритмом, рифмой – всеми этими костылями. А проза – очень открытая вещь. Помните историю о человеке, который бежал из лагеря? Перед ним открыты все дороги, а перед теми, кто его ищет, – только одна. Та, на которой они могут его найти.

– Ваша читательская аудитория, насколько я понимаю, совсем не малыши, но отроки. Младший школьный возраст, верно?

– Начиная, наверное, с тех, кто вот-вот пойдёт в школу. И лет примерно до одиннадцати-двенадцати. Двенадцать – это уже последний предел.

– Скажите, хоть какие-нибудь герои мультипликационных фильмов, для которых вы писали сценарии, придумывались специально «под экран»?

– Сначала у меня всегда появлялась книжка.

– Я читал, что на заре перестройки вы обрадовались: цензурные заслоны, мешавшие свободной работе, упали, что ни напишешь, можно опубликовать. Но спустя какое-то время вроде как рассердились, потому что возникли новые трудности, которых не было при советской власти. Я хочу понять следующее. Детская литература всегда была не только творчеством, но и удобным заработком – при советской власти уж точно. В то же время, если перелистать подшивки, скажем, «Мурзилки», то волосы встают дыбом от того, что публиковали Сергей Михалков или даже Маршак.

– «…Чистый лист бумаги снова / На столе передо мной. / Я пишу всего три слова: / Слава партии родной!» Это Михалков. Если говорить о цензуре, то я считаю так: чем жёстче в государстве цензура, тем больше появится хороших детских писателей. Ведь литератор должен найти щёлочку в асфальте, чтобы вырасти где-то в другом месте. Потому обэриуты и пришли все вместе в детскую литературу.

– Интересно, существуют ли какие-то чужие приёмы для взаимодействия с детской читательской аудиторией, которые вам не близки, но по-своему интересны.

– То есть?

– То есть вы, например, т а к никогда не напишете, а какой-нибудь совсем другой детский автор, скажем Генрих Сапгир, придёт и напишет: «Погода была прекрасная, принцесса была ужасная». И дети в восторге.

– Да, пожалуйста: «Погода была хорошая, принцесса была галошная».

Ну конечно, приёмы и законы существуют, и они общие для всех. Просто писателей таких настоящих было мало. Была, например, талантливая Эмма Мошковская, которая говорила как бы изнутри ребёнка. Вот, в стихотворении, где мальчик обидел маму, он говорит, что теперь уйдёт навсегда в тайгу, начнёт искать руду, постепенно станет начальником, а потом прилетит на самолёте мама, которая простит его. И он скажет маме, что был не прав. Эти стихи написаны человеком, который умел войти в психологию ребёнка.

Я бyдy ходить по следy, Я бyдy искать pyдy И чеpез бypнyю pекy Стpоить мосты пойдy! И бyдy я главный начальник, И бyдy я с боpодой, И бyдy всегда печальный И молчаливый такой… И вот бyдет вечеp зимний, И вот пpойдёт много лет, И вот в самолёт pеактивный Мама возьмёт билет. И в день моего pожденья Тот самолёт пpилетит, И выйдет оттyда мама, И мама меня пpостит».

А Борис Заходер, по-моему, совсем не любил детей и писал так замечательно потому, что просто умел и отлично понимал, как это делается… У Агнии Барто бывали отличные вещи:

Я свою сестрёнку Лиду Никому не дам в обиду! Я живу с ней очень дружно, Очень я её люблю. А когда мне будет нужно, Я и сам её побью.

Настоящих всегда было мало. Можно вообще назвать только два имени: Юрий Коваль в прозе и Олег Григорьев – в поэзии.

– То есть по какой-то вашей личной шкале это лучшие имена, вершины?

– Коваль, конечно, посильнее. Проза всегда сильнее стихов. Хотя Олег Григорьев – тоже вершина. Если его сейчас переиздать получше (с биографией в том числе) и побольше, сделать парочку ярких мультфильмов по нему, он войдёт в обиход.

– Среди фотографий на стенах вашего кабинета я ви-жу только одно писательское лицо: портрет Бориса Заходера. Чем он для вас дорог и важен, что здесь было, кроме дружбы?