Коллектив авторов – Жил-был один писатель… Воспоминания друзей об Эдуарде Успенском (страница 45)

Написал штук двадцать таких стихов, но Барты не достиг. У неё – лучше.

– Чем лучше?

– Бычком, который качается. И – Таней, которая плачет. Лучше, лучше.

– Гениальные по-своему стихи. Кто их не знает?

– Вот, кстати, забавная история по поводу знания и незнания. Однажды молодой Юрий Энтин оказался на большом вечере Агнии Барто. Та спрашивает детей: «Дети, знаете ли вы мои стихи?» Дети молчат. «Дети, ну подумайте!..» Одна девочка поднимается и говорит: «Я знаю». – «Прочитай же нам скорее!» И девочка читает: «Тили-тили, трали-вали, на заборе кошки срали». Юра говорит, что это было по-настоящему круто. Вообще, целая эпопея с этим сюжетом произошла: ведь отсюда у Энтина и появился «Антошка»: «Тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали».

– Эдуард Николаевич, скажите, а за все эти годы сами дети, то есть ваши читатели, участвовали как-то – видимо или невидимо – в написании ваших книг? Вы у них что-то брали для себя?

– Когда-то я вёл в эфире программу «Юмор в коротких штанишках». Со всей страны родители присылали мне письма. Про случаи из жизни своих детей. Например, что-нибудь такое: «Мы с дочкой приехали в аэропорт, она захотела есть, и мы пошли в буфет. Там продавались бутерброды с чёрной икрой, и дочка попросила купить ей два бутерброда. Я купил, а она показывает на них пальцем и говорит: «А теперь сними с хлеба всё чёрное…»

Таких сюжетов и высказываний было у меня много: «собачка как рисовая каша». Или: «снег сегодня прокис»… Я смотрю с балкона вниз, грустно небу – снег прокис.

Я собрал все эти вещи в большую книгу, и когда мне нужно было, так сказать, «пропитаться», начинал листать её.

– Чуковский как-то сказал: «Я ушёл в детвору, как некогда ходили в народ». Видимо, без этого ухода в детвору детскому писателю никуда не деться.

– Не знаю. Может быть. Но Заходер ведь никуда не ходил. Ему хватало своих больших мозгов, вот и всё.

Сейчас мне такой плотный контакт с детьми, наверное, уже и не нужен. Я пропитан и наполнен. Дети «моего возраста» почти не поменялись. Изменились те, которые старше одиннадцати, это – да.

– И к ним пришёл «Гарри Поттер».

– Тут у меня в Японии спросили, что произойдёт с Дядей Фёдором в будущем. Я нагло ответил, что он ещё побывает на похоронах Гарри Поттера.

– Ну, дядя Фёдор – он, в конце концов, национальный персонаж. Как и почтальон Печкин. Это у бедного нашего Чебурашки нет ни родины, ни родных.

– Ничего-ничего, уже есть новая книжка – «Деревня чебурашей». Это об одной африканской деревне, где изначально живут Чебурашки. Ведь он же приехал в ящике с апельсинами. Аборигены однажды посмотрели мультфильмы из серии «Крокодил Гена и его друзья» и поняли, что у них есть родственник. Послали приглашение. За крокодилом и Чебурашкой прилетает, конечно, голубой вертолёт… Интересные события начинаются затем в этой африканской деревне. То есть я наконец-то написал предысторию.

– И всё-таки хочется понять, как влияет на писателя изменение общественного климата. Вы жили в одной стране, потом она стала другой, ваши обстоятельства поменялись.

– Во-первых, так как Михалков и Алексин меня всю жизнь душили, я постепенно написал «в стол» шесть-семь хороших повестей. А когда всё переменилось, стал их потихоньку издавать. И сразу вздохнул, и деньги появились, стал жить нормально. Потом случилась другая беда: грохнулся «Союзмультфильм» и тиражи стали сокращаться. Поначалу, во время перестройки, мои книги шли тиражами по двести-триста тысяч, огромным тиражом вышло и собрание сочинений. Но постепенно это всё плавно стало сходить на нет. И сейчас даже лучшие мои книги печатаются по двадцать тысяч. Вот и «Деревня чебурашей» и «История про Гевейчика, гуттаперчевого человечка» – такие же цифры.

– По нынешним временам они всё равно большие. Но вот очень важный вопрос. Есть такое устойчивое мнение, что детская литература – это как бы маленький заповедник внутри взрослой. Разговоры об этой своеобразной «резервации» не прекращаются. Но ведь «Робинзон Крузо» не был изначально книгой для подростков, «Том Сойер», тоже, по-моему, не задумывался как роман для первоклашек. Что вы думаете об этом мнимом (или не мнимом) разделении на «взрослое» и «детское»?

– Для англичан детская литература ещё важнее, чем взрослая. Все знают «Алису», «Сказки Матушки Гусыни», народные стихи. И относятся к ним с большим уважением. У нас такого нет. Никто никогда не поставит Чуковского рядом с Шолоховым, хотя, по-моему, влияние Чуковского на страну значительно важнее, чем влияние Шолохова.

– Нуждается ли наша детская литература в каком-то «выволакивании» из этой резервации? Надо ли ей помогать, или со временем она поможет себе сама?

– Процесс будет идти очень медленно.

– Но за счёт чего он будет идти, Эдуард Николаевич?

– «Взрослые» кумиры – в массе своей – постепенно исчезают, уходят. А эти герои – остаются. И становятся все важнее и больше.

– Вы меня простите, но крокодил Гена вашего же Жаб Жабыча Сковородкина перешибить, по-моему, всё-таки так и не смог.

– Мы начинаем мельтешить. Смотрите: Агния Барто написала до войны и сразу после все свои знаменитые стихи. И она была очень популярна, а наша страна была тёмная. В то время даже школьники средних классов читали её стихи:

Добивался я упрямо, Повозился я не зря. – Чудеса, – сказала мама И купила снегиря.

Сейчас никакой семиклассник не станет читать стихов, никаких. Стихи перестают читать лет с семи. Но её тогда – читали, страна была отсталая, и в бараках стихи Барто были понятнее, нежели поэзия Пастернака. «Жаб Жабыч» ведь – гораздо более сложная книга, чем история про крокодила и Чебурашку. В нём неизмеримо больше мыслей, важных идей. И если «Гена» – это такая слабенькая проповедь какого-нибудь молодого попа, то в лице Жаб Жабыча перед молодым читателем выступает уже опытный проповедник. Если про Жаб Жабыча сделать грамотный мультфильм, он станет не меньшим героем, чем Гена. Если «Гена» – это, так сказать, «сувенирный вариант», то «Жаб Жабыч» может стать книгой, которую положат под подушку.

– Мне кажется, можно достаточно точно представить два вида детских писателей. Одни, условно говоря, «игровики». Для них важен сюжет, история. Обычно они пишут прозу. Другие – «лирики», они чаще всего – стихотворцы, каким был, скажем, Берестов.

– В конечном итоге вся эта лирика, я думаю, в прошлом. Это такой особый вид литературы, обычно для родителей, которые ностальгируют по своему детству. Конечно, несколько прекрасных стихотворений осталось, но сегодня – именно сегодня! – никакой папа не возьмётся читать своему маленькому сыну лирические стихи.

– Не знаю…

– Я тоже не знаю, но – я точно знаю, что хороший сюжет – куда более важная вещь, чем все рассуждения о том, как божия коровка вела себя неловко и т. д. Детская литература десятилетиями, если не веками набирает в себя какие-то великие книги. У нас этих великих книг очень мало, практически нет. Поэтому мы находимся в пещерном состоянии. Через сто лет, может, и появятся шесть-семь Ковалей, пять-шесть Олегов Григорьевых, и тогда мы сможем поговорить о каком-то серьёзном багаже.

– То есть получается, что наш потенциал пока – слишком бедный?

– Читать ребёнку почти некого. Ну, быстро прочитали какую-нибудь книжку Коваля – «Недопёска Наполеона Третьего», например, Бориса Житкова, ранее – Чуковского и Маршака. Ещё пара имен – и всё. У нас такого мощного явления, как Кэрролл или Милн – нету. Нам в высшем смысле нужен Маршак не как автор только лишь «Рассеянного» и «Дама сдавала в багаж». Нам нужен некий условный «Маршак» как некое огромное явление, как писатель, создавший не менее двадцати шикарных вещей, вошедших в народный обиход, в непременное чтение подростка. Этого – нет. Нет великих имён. Вот если бы состоялся Заходер в своей полноте, если бы он написал шесть-семь умных, мощных книг! Но и этого не случилось. А случись – может, и была бы у нас полка великих детских книг, как в Англии. И не говорили бы тогда, что детское чтение – это «литературка» при большой литературе.

– Тогда получается печальная вещь. Тогда получается, что мы, по большому счёту, всё ещё в самом начале развития. Во всяком случае – применительно к той аудитории, для которой пишете вы. Если для малышей мы что-то уже накопили, то для шестидесятилетних – ещё пахать и пахать.

– Именно так, наша детская литература пока ещё только начинается. Думаю, это и есть самое главное в нашем разговоре.

– Для вас нынешний год – юбилейный, и мы сердечно поздравляем вас, Эдуард Николаевич. Интересно, а на какой возраст вы сами себя чувствуете?

– Иногда мне кажется, что лет на тридцать. Но на подобные размышления я стараюсь не отвлекаться: слишком много дел и замыслов. И они интересные. Конечно, раньше сил было больше, хотя уйму энергии я потратил на войну с чиновниками от литературы. Вы даже не представляете сколько. Впрочем, Зиновий Гердт всегда говорил, что Успенского придумали на 110 вольт, а включили почему-то на 220. Мне ещё столько всего надо придумать, в работе сейчас несколько проектов, просто головы иной раз не хватает (смеётся). А за поздравление – спасибо.

Беседовал Павел Крючков

За помощь в организации и проведении интервью благодарю заведующего отделом Государственного Литературного музея («Дом-музей Корнея Чуковского в Переделкине») Сергея Васильевича Агапова и постоянного участника (и архивариуса) проекта «В нашу гавань заходили корабли» Алексея Фёдоровича Морозова. Особая благодарность – Анатолию Юрьевичу Галилову.