Коллектив авторов – Вершина Великой революции. К 100-летию Октября (страница 41)
Базельская резолюция говорит не о национальной, не о народной войне, примеры которых в Европе бывали, которые даже типичны для эпохи 1789–1871 годов, не о революционной войне, от которых социал-демократы никогда не зарекались, а о теперешней войне, на почве «капиталистического империализма» и «династических интересов», на почве «завоевательной политики» обеих групп воюющих держав, и австро-германской и англо-франко-русской. Плеханов, Каутский и Ко прямо-таки обманывают рабочих, повторяя корыстную ложь буржуазии всех стран, стремящейся из всех сил эту империалистскую, колониальную, грабительскую войну изобразить народной, оборонительной (для кого бы то ни было) войной, и подыскивая оправдания для нее из области исторических примеров неимпериалистских войн.
Вопрос об империалистическом, грабительском, противопролетарском характере данной войны давно вышел из стадии чисто теоретического вопроса. Не только теоретически оценен уже, во всех своих главных чертах, империализм, как борьба гибнущей, одряхлевшей, сгнившей буржуазии за дележ мира и за порабощение «мелких» наций; не только повторялись тысячи раз эти выводы во всей необъятной газетной литературе социалистов всех стран; не только, например, представитель «союзной» по отношению к нам нации, француз Дэлэзи, в брошюре о «Грядущей войне» (1911 года!) популярно разъяснял грабительский характер настоящей войны и со стороны французской буржуазии. Этого мало. Представители пролетарских партий всех стран единогласно и формально выразили в Базеле свое непреклонное убеждение в том, что грядет война именно империалистского характера, сделав из этого тактические выводы. Поэтому, между прочим, должны быть отвергнуты сразу, как софизмы, все ссылки на то, что отличие национальной и интернациональной тактики недостаточно обсуждено (сравни последнее интервью Аксельрода в № 87 и 90 «Нашего Слова»), и т. д. и т. п. Это – софизм, ибо одно дело – всестороннее научное исследование империализма; такое исследование только начинается, и оно, по сути своей, бесконечно, как бесконечна наука вообще. Другое дело – основы социалистической тактики против капиталистического империализма, изложенные в миллионах экземпляров социал-демократических газет и в решении Интернационала. Социалистические партии – не дискуссионные клубы, а организации борющегося пролетариата, и когда ряд батальонов перешел на сторону неприятеля, их надо назвать и ославить изменниками, не давая себя «поймать» лицемерными речами о том, что «не все одинаково» понимают империализм, что вот шовинист Каутский и шовинист Кунов способны написать об этом тома, что вопрос «недостаточно обсужден» и проч. и т. п. Капитализм во всех проявлениях своего грабительства и во всех мельчайших разветвлениях его исторического развития и его национальных особенностей никогда не будет изучен до конца; о частностях ученые (и педанты особенно) никогда не перестанут спорить. «На этом основании» отказываться от социалистической борьбы с капитализмом, от противопоставления себя тем, кто изменил этой борьбе, было бы смешно, – а что же другое предлагают нам Каутский, Кунов, Аксельрод и т. п.?
Никто даже и не попытался ведь разобрать теперь, после войны, Базельскую резолюцию и показать ее неправильность!
II. Революция, изменившая мир
Преддверие: кто и как «сделал» Февральскую революцию
Согласно первой трактовке, доминировавшей в советской историографии, в феврале 1917 года в России произошла буржуазно-демократическая революция, обусловленная неспособностью старого строя решить давно назревшие проблемы и выдержать тяготы Первой мировой войны. Однако русская буржуазия, придя к власти, также не смогла разрешить старые и новые проблемы. В результате Февраль стал этапом на пути к Октябрю – социалистической революции, исторически необходимой в конкретных условиях России начала XX века[133].
Согласно второй трактовке, созданной историками либеральных взглядов, Февраль также оценивается как буржуазно-демократическая революция, закономерный результат развития России в рамках общего европейского пути. Однако по-иному трактуется судьба Февраля: как революции, которая была
Согласно третьей трактовке, возникшей в монархических кругах, Февраль был такой же «катастрофой», как и Октябрь, ибо он и открыл путь к Октябрю, прервав «блестящий» ход российской истории в рамках традиционных ценностей и форм государственной жизни, закрепленных в известной триаде «самодержавие, православие, народность». Непосредственные причины революции монархисты объясняли в рамках версии о заговорах (масонов, либералов, генералов)[135]. Свой вклад в создание концепции, отрицающей позитивный смысл Февральской революции, внесли и часть либералов, которые в эмиграции пришли к выводу о разрушительной роли западных идей либерализма и социализма на русской почве. Так, по мнению П. Б. Струве, русская революция была не революцией, а «смутой», «национальным банкротством», и причины этого он видел в «деморализующей проповеди интеллигентских идей», к которым народ был особенно восприимчив в условиях тяжелой войны[136].
Эти положения восприняты современными «почвенниками», «традиционалистами» или «консерваторами». В юбилейном 2007 году на «круглом столе» на тему «Февральская революция 1917 года в российской истории», проведенном в Институте российской истории РАН, историк А. Н. Боханов, повторяя Струве, оценил Февраль как победу идеологии «государственного отщепенства», которая «никаких задач не решила и никаких идей не осуществила, потому что те задачи и те идеи, которыми руководствовались ее лидеры и поводыри, были фальшивыми»[137]. Историк В. М. Лавров так объяснил причины падения самодержавия: «Русское православное самодержавие зашаталось тогда, когда оскудела и превратилась в формальность православная вера, когда сотворили идолов из серебряных и золотых рублей, из демократии и социализма, из соответствующего им „прогресса“. <…> Одновременно имелась и такая причина, которую можно назвать
В настоящее время среди «традиционалистов» особой активностью в стремлении утвердить в обществе свой взгляд на Русскую революцию отличается православно-монархическое направление. Наиболее ярко оно представлено в работах П. В. Мультатули: историю Февраля он рассматривает как историю «заговоров», составленных масонами и либералами, которые свергли идеального монарха, хранителя основ православной цивилизации[139]. Сторонники этого направления предлагают действующей власти свою трактовку истории революции в качестве альтернативы советской и либеральной историографическим концепциям. Активность монархистов сказывается и на сознании людей. В конце 2014 года социологи «Левада-центра» провели опрос, согласно которому 52 % опрошенных полагают, что Николай II принес России больше хорошего, чем плохого, и только 16 % считают наоборот[140].
По нашему мнению, лучший способ показать степень достоверности той или иной историографической концепции состоит в том, чтобы сопоставить ее с реальным историческим процессом.
В начале XX века Россия переживала сложную фазу экономической, социальной и политической трансформации. Процессы трансформации шли с разной скоростью и были осложнены особенностями российской истории и международной ситуации. Уже первая русская революция 1905–1907 годов показала взрывоопасность сложившегося положения. В то же время она оставила самодержавию шанс снизить социально-политическую напряженность в стране путем реформ. Этот шанс не был использован должным образом. На пике оппозиционных выступлений Николай II октябрьским Манифестом 1905 года пошел на уступки, но затем, осознав возможность опереться на гвардейские части кадровой армии, забрал большую часть того, что дал в плане политических реформ. При этом он нарушил ключевое положение октябрьского Манифеста: не принимать законы без согласия народного представительства. Уже 20 февраля 1906 года царь издал новый Манифест, в котором утвердил выгодную для себя процедуру формирования Государственного Совета как верхней палаты парламента и определил основные принципы работы обеих палат, лишив их права пересматривать Основные государственные законы. В апреле 1906 года за четыре дня до созыва Государственной Думы Николай II самолично принял новую редакцию Основных законов империи, закрепив урезанные права Думы[141]. Третьего июня 1907 года царь совершил прямой государственный переворот: без согласия Думы изменил избирательный закон, оттеснив от реального участия во власти не только рабочих и крестьян, но и либеральную интеллигенцию и буржуазию. Созданная им