Коллектив авторов – Удивительные истории о котах (страница 36)

Добежала до первого этажа, бросилась к подвалу. Дверь заперта: значит, сюда забиться не могла.

Запиликал весело домофон, выскочила на крыльцо. С черного неба сыпались снежинки, блестели в свете фонаря. Подул ветер, глаза заслезились. Обхватила себя руками – холодно!

Никого.

Возвращалась Вера нехотя. Она еще долго бегала вокруг парадной, утопая клетчатыми тапочками в снегу и выкрикивая бестолковое «кис-кис-кис». Продуло насквозь, кожа пошла мурашками, зуб на зуб не попадал.

Хотелось засадить кулаком в стену, но Вера не стала.

Два красных диплома все-таки. Да и не женское это дело – лупить кулаками стенки.

Квартира встретила ватным, парным теплом. Вера выдохнула, не чуя под собой ног, да так и встала.

Дурь выскочила из-под вешалки, бросилась на мокрый тапок, прижалась к ноге, затопталась сама не своя…

А нос-то у нее был шелковый.

Сердечком.

Через полчаса никто не приехал.

Но плакать Вера больше не собиралась.

Иван Бескровный

Маленький Арсений

– Ты всегда хотел от него избавиться! – ругалась Девочка. – Он тебе никогда не нравился!

– Ох и мерзкую он морду скрючил! – смеялся Отец, пиля яичницу и рассказывая, как ночью принял котенка за крысу. – Никуда он не денется, вернется. Он даже пожрать самостоятельно не в силах.

– Тебе приснилось, – сказала Мама. – Я ничего не слышала. Мы просто забыли закрыть окно, и он убежал.

Но Отец настаивал: Арсений вскарабкался на их кровать, забрался ему на грудь. И там улегся, от удовольствия чуть выпустив коготочки, без труда скользнувшие сквозь тонкую майку.

Отец приоткрыл глаза, но, вместо кота, разглядел у себя на груди огромную крысу, впившуюся острыми когтями прямо в грудь. Не раздумывая, он сгреб котенка и бросил точно в противоположную стену. И мгновенно уснул счастливым сном победителя мерзких существ.

А Арсений, представлял Отец, трижды извернулся в полете и воткнулся в стену всеми четырьмя лапами, как и полагается любому падающему коту. Только слегка ударился грудью, но тут же зашуршал по стенке коготками, сползая и тормозя свое стремление к полу.

– И уже потом убежал через окно, – подытожил мужчина. – Наверное.

– Вряд ли он смог бы убежать после такого… – сказала Мама.

– Ты ему что-нибудь сломал! – настаивала Девочка.

– Всё с ним в порядке, – отвечал Отец, пиля яичницу. – С другой стороны, правда, он даже не мяукнул и с окна умудрился спрыгнуть. Нет, ну совсем на сон не похоже! Столько деталей!

– Он больной! – не унималась Девочка.

– Он не больной, – сказала Мама, возвращаясь на кухню. – Он… С особенностями.

У Арсения были разные уши, косолапые задние лапы и торчащий нижний клык. Уши, конечно, были совершенно одинаковыми, но вот левое прибилось к голове и спадало на глаз. А клык торчал на морде флагштоком, перекашивая всю челюсть.

– Можно я не пойду в школу? – спросила Девочка Маму.

– Что это еще? – спросил Папа.

– Когда он вернется, кто-то должен быть дома! Или вдруг кто-то позвонит, что он нашелся?!

– Перезвонит! Нечего дурью маяться, вот еще выдумала, пропускать школу из-за какого-то кота. Только учебный год начался!

Но Мама подмигнула дочери и налила всем чай.

– Поговорим, когда папа уйдет, – шепнула она девочке, и та засияла, подмигнув матери в ответ.

Арсений и родился здесь, в подвале сельского двухэтажного дома, только в другом крыле. Тот подвал был настоящим кошачьим роддомом, и мать Арсения – белоснежная, потерявшаяся кошка – прибилась именно туда. Половина села выстроилась в очередь за котятами, которые – все в мать – родились пушистыми и белоснежными.

Весь подъезд таскал им молоко, кефир, картошку, яйца, а те, что современнее – покупали в сельском магазине кошачий корм, и почему-то всегда – с лососем.

Но Арсений паршиво ел. Все-то у него текло и валилось мимо пасти, никак он не мог управиться со своим торчащим зубом. И когда пришло время – Арсений остался без хозяина.

– Такого ребенку не принесешь, – рассуждала бабка у дома. – Пугаться будет. Чего доброго, неправильный образ животного отложится! Страшный больно!

– У самой-то зубы враскоряку! – хохотала ее подружка; вместе они со скамейки во дворе наблюдали за шествием людей в подвал.

– Топить надо, – говорила третья. – Сейчас всех разберут, она его и бросит!

– Сам подохнет, он и не ест ничего, – отвечала первая.

– Ты тож не жрешь ничего, Васильна, – вторая бабка не унималась. – Нинка, давай Васильну утопим! – бабка гаркнула и залилась таким сиплым смехом, что в окнах напротив замелькали лица жильцов.

– Подохнет, подохнет, – причитала третья. – Только его писка мне не хватало! Она же под моей квартирой окотилась! Не усну я, если он выть там с голоду будет!

Кошка действительно ушла, а Арсений действительно остался. Плакал он или нет – никто не выяснил. Бабке могло прислышиться, это могли «ныть» деревянные перекрытия или ее собственный муж-дед, издававший во сне звуки, вполне подходящие для помирающего, голодного кота.

Но как-то ночью бабка все-таки спустилась в подвал. Маленький Арсений был похож на мохнатую гусеницу, сжавшуюся в тугую спираль. Он один лежал в большой коробке из-под телевизора, с тряпкой на дне, крышкой с молоком, но молоком, расплесканным вокруг. Все в подвале было слишком большим: и коробка, и трубы, под которыми он лежал, и черное пространство подвала… В сравнении с ним – пугающе маленькой белой точкой.

Бабка отнесла котенка в крайний подъезд, в другую половину дома. Она помнила, что там есть семья с ребенком, с девочкой, а дети – вернейшее средство для усыновления бездомных котят.

А когда утром отец, как обычно, уходил на работу и открыл дверь – почти что раздавил свернувшегося на коврике котенка.

После этого он всегда смотрел под ноги, покидая квартиру. Особенно в тот день, когда Арсений сбежал. Но за дверью никого не было. Отец ушел, поцеловав девочек, попросив прощения и еще попросив, чтобы они не забивали себе голову всякой ерундой. Ничего с этим котом не случится. Живучие они. Коты эти.

– Как вернется, погрей ему молочка, – сказала мама, закрывая дверь. – Если опять у него не получится, в аптечке маленький шприц, покорми его.

Девочка обняла Маму. Пообещала сделать все уроки, пообещала даже повторить все прошлые правила. Пока она перечисляла все благодарности Матери, Мама тоже ушла, чмокнув дочь в макушку.

Степан Угрюмов – как сам говорил – был «мастером бараночного цеха». Это значило только то, что в 18 лет он получил права, взялся работать на заводском погрузчике, а больше ничему научиться так и не успел. Он снимал комнату в «гаражах» – далеком спальном районе города, дружил с соседкой Петровной, отрывал объявления в подъезде в надежде на подработку и старался скопить сыну на подарок. Полгода назад Степану исполнилось 50.

– Что-то новенькое? – спросила Петровна, усаживаясь на лавку; ее Степан называл «мастер седалищного цеха». – Степан! – крикнула она, когда он надолго завис у доски объявлений. – Степан?! Что-то новенькое? А? Эй!

– Водителя вот, – ответил Степан. – На «Газель». Платят ежедневно.

– А ты, что ли, умеешь? На «Газеле»-та?

– Петровна, – Степан повернулся к соседке. – Глаза разуй, голубь голодный мимо прошел. Ты на хрена с батоном вышла?

Степан оторвал «язычок» объявления и пошел к себе. Спустя полчаса он вышел обратно. Петровна сидела уже без батона. Весь несклеванный, он валялся у нее под ногами. Фактически Петровна сидела все с тем же батоном.

– Надя, – сказал он. – Ты не могла бы дать мне позвонить? Я по объявлению.

– Когда же ты, черт, телефон проведешь?! – Петровна не поднималась. – Тебе как, дурень, жена-то дозвонится?!

– Я для того и прошу тебя, Петровна, – сказал он. – Я работу сейчас получу, за телефон заплачу и донимать тебя перестану. Там долг небольшой, пустяки.

– Сколько уже, Степ? – не унималась Петровна. – Сынишке-то?

– Пять в декабре, – ответил Степан. – В этом году хочу купить что-то особенное… Дай позвонить, Петровна, ну ё-моё!

– Купить, – вздохнула женщина, поднимаясь. – Телефон проведи, поговори с ним лучше…

Петровна встала, и они потащились на пятый этаж.

Степан позвонил. Его приняли даже без встречи, сразу по телефону. Только спросили, сколько лет он за рулем, за что последний штраф, отбирались ли права, и еще одно – был ли судим.

Судим Степан был всего раз, но административно, а потому промолчал, и к работе мог приступать уже на следующее утро. Новость он с радостью, криками и поцелуями хотел довести до Надежды Петровны, но вместо этого зашелся приступом кашля и всерьез прослезился.

– Петровна, у тебя нет аспирина? Для головы, – сквозь кашель спросил Степан. – Не могу ее терпеть. С детства принимаю.