Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 71)

Жизнь в Варшаве в дни блокады шла своим чередом. Сложилось впечатление, что человек может приспосабливаться к любой обстановке. Люди привыкли к бомбежкам с воздуха и ходили постоянным перебежкам, чтобы укрываться в удалить домах во время артобстрелов. Многие погибли, и никто не обращал на это внимания, как, собственно, в дни тишины и мира. Сама жизнь утратила ту ценность, которой обладала в мирное время. Большинство населения было готово к смерти каждую минуту. На улице Кручьей снова расцвели торговля едой и долларами, а также самыми различными товарами. Не умерили пыла всякого рода «предприниматели», которые сновали по разбомбленным и сожженным домам в надежде хоть на какую-то наживу. Произошли новые трагедии: дети оставались без родителей, жены теряли мужей, престарелые слабли и стали умирать от недоедания, не было ни врачей, ни лекарств. В этих тяжелых условиях подняли головы преступные элементы. В рядах Армии Крайовой, как и в других группах, процветало пьянство.

Однажды после дежурства на позиции у окна[520] я сменился и зашел в маленькую комнату, чтобы чуточку поспать. В другой комнате отдыхала другая группа повстанцев из Варшавы, состоявшая из социальных низов Варшавы, и когда я подошел к ним, то увидел, что они пьют водку из больших стаканов. Они немного угостили и меня этим дорогим напитком. Когда я выпил, то почувствовал странный вкус, жидкость обожгла горло. Спросил, что же они мне налили. Ответили со смехом: «Чистый спирт, домашнее изготовление». Я задремал и погрузился в глубокий сон. Проснулся от странных звуков. Из соседней комнаты доносились стоны и вой. Когда я открыл дверь в соседнюю комнату, то содрогнулся от ужасной картины. Шесть человек лежали в различных странных позах, изо рта у каждого шла пена, а глаза были устремлены вверх. Я стремглав метнулся вниз и побежал в штаб на Маршалковскую за врачом. Когда мы с врачом вернулись, то ему не осталось ничего, как констатировать смерть. Он понюхал остатки «напитка» на дне стаканов и сказал, что это был технический спирт. Тела умерших мы завернули в одеяла и похоронили в тот же день с воинскими почестями.

Когда закончилось дежурство на позиции, я зашел к Ханке. Один из восставших сообщил мне, что она пытается меня срочно разыскать. Я пересек Мокотовскую и направился в один из домов, из которого был подземный выход на Маршалковскую. По дороге группа восставших[521] позвала меня: «Иго, присоединяйся к нам! Мы поймали “голубятников”» (так называли немцев, которые пробирались по занятой нами территории, поднимались на крыши занятых нами домов-развалин и стреляли по прохожим на улице). Их задачей было посеять страх среди жителей, чтоб у них сложилось впечатление, что немцы везде, и люди видели их даже там, где немцев и не было[522].

Мы поднялись по деревянной лестнице на третий этаж, в квартиру на Мокотовской улице[523]. Перед входом стоял молодой повстанец с винтовкой и, увидев нас, поприветствовал. В темном доме мы нашли старуху и согнутого старика, дрожавших от страха, и в кухонном проеме на нас смотрели две молодые девушки, их испуганные глаза были полны слез. Старуха обратилась к нам на хорошем польском языке:

– Уважаемые паны, мы не враги. Мы с мужем поляки немецкой национальности. Как и вы, мы ненавидим Гитлера. Эти две девушки, которые находятся у нас, не немки, они еврейки, скрываются у нас.

Я с любопытством смотрел на этих двух плачущих девушек. Казик, один из наших, зная, что я еврей, сказал:

– Иго, иди поговори с ними на их языке.

Я заговорил с ними на ломаном идиш, который учил в гетто, с добавлением нескольких слов на иврите. Когда они услышали слова на родном языке, в их глазах блеснула надежда. Они сказали, что они не варшавянки и, потеряв свои семьи, бежали и теперь находятся у этих «фольксдойче», здесь у них они нашли убежище. Они бросили взгляд на повстанцев, и одна из них сказала мне:

– Мы опасаемся их.

Я успокоил их, пояснив, что им нечего бояться моих друзей. Во время нашего разговора ко мне подошел один из наших парней и сказал:

– Иго, скажи им, пусть они берегут эту квартиру, я хочу здесь жить после войны.

Я посмотрел на него с изумлением, и в эту минуту передо мной предстала картина: толпы людей на площади в Ченстохове, требующие прав на занятие квартир евреев, депортируемых оттуда в Треблинку. Просьбу товарища по оружию передал молодым девушкам – с намеком, однако, не принимать ее слишком близко к сердцу[524].

После того, как обитателям квартиры были обещаны мир и покой, я продолжил путь, торопясь на встречу с Ханкой, псевдоним которой был Wskazowka («Ручные часы»). Мне было любопытно, что же вызвало у нее желание немедленно разыскать меня. Я нашел ее в одной из комнат штаба Армии Крайовой. Одна была злой:

– Здесь находятся несколько типов из NSZ[525], они хотят тебя расстрелять, они знают, что ты еврей. Они пришли и угрожали мне, злились на меня, что я имею дело с евреем.

Я не мог в это поверить. Как раз именно в тот самый день, когда я стоял на позиции и стрелял по немцам, за моей спиной раздался выстрел, и пуля просвистела у меня над ухом, едва не угодив в голову. Когда я со страхом повернул голову назад, после того как перестал стрелять, и, оглядевшись, заметил ствол, который тут же исчез в проеме между стенами домов. Этот проем использовался как наблюдательный пункт в направлении площади Спасителя. Меня переполняли мысли о том, что мои друзья по оружию после всех боев, в которых мы участвовали вместе, хотят меня убить из-за того, что я еврей.

На позицию, где я находился, прибыла связная Армии Крайовой Анюта Оржеч, дочь председателя Бунда Варшавы, и принесла мне газету, выпущенную Армией Крайовой «Баррикада», и я вкратце рассказал ей о том, что произошло со мной. Она ответила мне:

– Иго, ты сам во всем виноват. Нечего было говорить, что ты еврей. В АК воюют сотни евреев, которые выдают себя за католиков. Я вот тоже не сообщаю, что еврейка.

Я прервал ее с привычной мне горячностью:

– Но ты пойми, Анюта, это было после взятия здания Чехословацкой дипмиссии. О том, что я еврей, я сказал командиру взвода, который был со мной в бою и был ранен, я не хотел сражаться под вымышленной или чужой фамилией.

Теперь уже Анюта прервала мою речь и ответила:

– К нашему сожалению, евреи погибают в рядах АК под самыми разными псевдонимами, но только не как евреи.

В расстроенных чувствах я пробирался по Маршалковской в сторону улицы Хожей, с горечью смотрел на изо дня в день разрушаемые дома. Варшава была разрушена ожесточенными постоянными бомбардировками и артобстрелами. Большое количество домов было объято огнем, и скелеты сгоревших зданий рушились, перекрывая улицы. Трудно было шагать по улицам, пробираться по руинам. Погибло огромное количество жителей, и не было времени для их погребения. Трупы хоронили везде где только можно: во дворах домов, на улицах, в садах и парках – везде можно было увидеть кресты, которые мы ставили на могилах.

Я волновался за отца, с которым во время боев не было связи уже как три недели. Знал лишь, что он проживает недалеко от центра. В парадном одного из домов я увидел силуэт пожилого человека, метнулся за тенью, исчезавшей в глубине, и нашел отца. Он[526] показал знаками рук, что продолжает выдавать себя за немого. После сегодняшнего «опыта» я не мог не согласиться с ним. На клочке бумаги он написал: «Даже сейчас нежелательно, чтоб узнали, что я еврей». Ему было очень грустно от того, что я ушел воевать. Я пояснил:

– Я вижу свой долг воевать с немцами после того, что они делали с нами, уничтожали и убивали наш народ. Спасибо Ханке, что тебя вывели с жильцами с улицы Натуловски. Я думал, что ты, как и другие, найдешь где жить. Как ты знаешь, я воюю в рядах Армии Крайовой, и ты увидишь, что скоро все закончится.

«Что закончится?», – написал он. Я не хотел его расстраивать и сказал:

– Восстание.

Он взглянул на меня и продолжил писать: «Ты видел, во что превратилась Маршалковска? Немцы хотят сделать то, что делали в гетто. Они хотят превратить Варшаву в руины и уничтожить ее население. Русские, стоящие на противоположном берегу Вислы, ничего не делают для освобождения города. Очевидно, они ждут, когда немцы нас всех перебьют и от города не останется камня на камне».

Мы пришли в квартиру на первом этаже, в которой отец снял угол у одинокого человека, его «кровать», точнее, спальное место, находилась в кухоньке под окном, выходящим на двор. В квартире никого не было, и мы смогли побеседовать свободно. Я тут же накинулся на него с упреками:

– Папа, почему ты не спустился в подвал, в убежище, как все жители дома? Там ведь намного безопаснее, а тут в любой момент может упасть бомба.

– Я бы предпочел быть погребенным здесь, а не в подвале, – ответил отец и попросил, чтобы я перестал называть его профессором, он хотел, чтобы все знали, что я его сын. Его сердце было наполнено гордостью за меня, сражавшегося против немцев.

Спустя несколько дней я направился навестить отца. На улице меня окликнули по имени. Я обернулся и увидел бегущую ко мне Стефу, ту, что помогла мне связаться с польской народной армией. Едва обнявшись, она сразу же стала спрашивать меня: «Где ты? Чем занимаешься?». Когда она увидела у меня повязку на локте, спросила с тоской: