Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 72)
– Ты что, сошел с ума? Ты воюешь в Армии Крайовой? Почему тебя нету в Польской Армии Людовой?
Я ей вкратце рассказал, как вступил в ряды АК и в каком подразделении нахожусь, не обойдя и «острых углов»:
– Сейчас, после боев, в которых мы участвовали вместе, мои товарищи по оружию хотят меня убить, и только потому, что я еврей. Я никак не могу понять причин этой ненависти. Может, из-за осознания чувства вины, что не спасали нас, евреев, когда можно было спасти от депортаций в газовые камеры Треблинки?
Мы стояли посреди развалин улицы Маршалковской, бывшей когда-то славным местом. Стефа, пораженная моим рассказом, ответила:
– Иго, не все такие… Пойдем со мной в наш штаб PAL, это недалеко отсюда[527].
Мы прошли по коридору очень современного здания и оттуда спустились в большой бетонный подвал. В накуренной комнате трудно было различать в стоявших и сидевших фигурах офицеров. Шум в комнате оглушал, и мне трудно было слышать то, что говорила мне Стефа. В подвале был «простой рабочий», тот самый «человек из церкви», связавший меня со Стефой. Рядом стояли офицеры, и один из них докладывал ему о боях в Золибоже. Генерал слушал доклад и смотрел на всех, находившихся в подвале. Когда его взгляд остановился на мне, он крикнул:
– А ты, черт побери, где находился все это время? Когда началось восстание, я продолжал спрашивать Стефу, и она ничего не знала о тебе.
Он театральным жестом указал на меня и сказал:
– Я представлю вам человека, который забирал у немцев оружие на улицах Варшавы накануне восстания.
После слов одобрения он взял меня за руку и повел в свою комнату. По пути он обратился к находившейся здесь пожилой женщине:
– Тетя, сообрази что-нибудь пожрать.
Она принесла нам водки и ячменные блины. Генерал пожаловался, что у него больше офицеров, чем солдат.
– Большая часть наших людей воюет на окраинах Варшавы, немцы дробят наши силы. Мы находимся в пригородах, где жители никогда не разделяли левых взглядов. У нас здесь есть неполная бригада и части жандармерии. Сейчас мы формируем новую бригаду из остатков, воевавших в бригаде синдикалистов, которые пришли и присоединились к нам из Старого города через туннели. Мы в тяжелом положении, поскольку нас атакуют не только немцы, но и Армия Крайова, люди которой нас ненавидят[528]. Мы в их глазах коммунисты. Ты знаешь, что мы боевое ядро Польской социалистической партии. А в глазах «аковцев» каждый левый – враг. Они даже не хотели сообщить мне день и час восстания. Эти сукины дети боялись, что я сообщу об этом русским, которые находятся поблизости.
Он спросил меня, где я воюю. Я рассказал ему вкратце, не забыв упомянуть тот случай, когда мне стреляли в спину. Он внимательно меня слушал, молча, без комментариев, а когда я закончил, подозвал начштаба, низкорослого худого подполковника, и, не теряя времени, сказал:
– Пиши послание генералу Монтеру[529], сообщи ему, что Игнаций Попов, прозвище Иго, находится в составе нашей армии. Поскольку он нашел свое соединение, в котором служил, то (согласно соглашению между всеми воюющими организациями в Варшаве) должен быть в него зачислен. Когда ты напишешь письмо, дай мне его на подпись, да и ты подпиши его как начальник штаба.
Мне он велел назавтра быть у командира Чермера и сообщил, что я начинаю официальную службу в Польской народной армии в звании сержанта. Я побежал с посланием в штаб АК, находившийся на Уяздовском бульваре, вблизи площади Трех Крестов. Офицер штаба приказал мне вернуться в свое подразделение АК и продолжить воевать в его рядах. Он обещал мне, что передаст приказ о моем освобождении от службы в АК с особой связной. Я ответил ему, что если я продолжу воевать в их частях еще немного, некого будет освобождать, поскольку меня хотят убить из-за того, что я еврей. После минуты нерешительности и колебаний офицер вручил мне документ об освобождении от службы в АК.
Мы организовали бригаду синдикалистов и расположились в здании кинотеатра «Империал». Нас было немного – лейтенант Чермер, сержант Йордан, учитель математики, еврей[530]; врач и его жена, тоже евреи. Затем присоединились остальные, среди них старый знакомый по Треблинке Верник. В нашей бригаде состояла примерно сотня человек. Как раз в это время стала распространяться газета синдикалистов, которая выпускалась Армией Людовой.
По ночам мы разжигали костры вдоль улицы Вильча (Wilza)[531] и ждали грузы с русских самолетов. Несколько ночей прошли в ожидании, и вот, когда мы почти потеряли надежду, услышали над собой шум мотора, а потом все стихло. Мы поняли, что летчик глушил мотор, а спустя короткое время на улицу приземлились тяжелые мешки. Внутри были автоматы ППШ и цинки с боеприпасами, мы вооружили ими нашу бригаду.
В один из дней встретил Зосю, которая до восстания являлась связной в Еврейской боевой организации и приносила отцу и мне деньги от нее[532]. Когда она увидела меня в форме повстанцев, да еще со знаками различия сержанта, она попросила меня вступиться за своего брата, который был арестован «аковцами». Я рассказал об этом генералу Скале, и он мне придал трех бойцов, вооруженных ППШ.
Когда мы находились на пути в район Черняков и были на площади Трех Крестов, немцы начали атаку в направлении пансиона глухонемых, где засели восставшие. Люди одной из этих групп попросили нас помочь отбросить немцев, поскольку учреждение находилось, можно сказать, на линии фронта. Мы выполнили их просьбу и помогли отразить атаку, а после повернули на Ксенженцу, которая вела в Черняков. Мы продвигались, защищаемые стенами домов от огня эсэсовцев под командой Дирлевангера[533], его части СС состояли сплошь из отпетых уголовников-штрафников.
Под огнем эсэсовцев мы пересекли улицу и прыгнули в траншею, которая укрыла от огня. Мы продвигались вдоль здания клиники, когда началась атака эсэсовцев на позиции повстанцев. Поднявшись на верхние этажи, мы сразу же открыли огонь по дирлевангеровским эсэсовцам. После часового боя и отражения атак, целью которых было отсечь центр города от Чернякова, мы пробились в этот район и нашли штаб «аковцев»[534]. Мы вошли вовнутрь и увидели полковника,
Я спросил полковника, в чем вина задержанного из Армии Людовой. В том, что он еврей? Он с большим трудом удержал себя в руках от гнева.
– Этот еврей был стукачом гестапо! – заорал он.
– На каком основании пан полковник считает это фактом? – спросил я.
– Мы взяли его у женщины – «фольксдойче», у которой он проживает.
– Пан полковник, вы не думали, что этот еврей прятался у этой фольксдойче от немцев?
– У него нашли списки всех евреев-стукачей Варшавы, – в его голосе звучали победные нотки.
С этими словами полковник вытащил из ящика стола и протянул мне список имен евреев. Я пробежал по нему глазами и, возвращая, спросил:
– В этом списке случайно не значится такой Вилленберг?
– Да, пан сержант, – ответил он, – может, вы поймали его на своем участке фронта?
– Нет, – сказал я с холодом в голосе, – Вилленберга не надо ловить, он стоит перед вами, пан полковник.
Он был сконфужен. Я сказал ему, что это был не список еврейских «агентов-стукачей», а тех, кому удалось бежать на арийскую сторону и получить помощь от социальных учреждений Еврейской боевой организации. В этом списке было имя моего отца. Я спросил, где содержится задержанный еврей, он прямо посмотрел мне в глаза и цинично ответил, что «ему это неизвестно».
Я понял, что ничего не смогу добиться, и вышел из комнаты вместе с тремя сопровождавшими меня солдатами, и вслед за нами сразу же выскочили две молодые женщины, одна из них перехватила меня на лестнице и шепнула:
– Я знала когда-то художника Вилленберга из Ченстоховы.
Я ответил, что являюсь его сыном. Ее подруга тоже призналась шепотом:
– И я тоже еврейка. Я внучка главного раввина Ченстоховы рабби Аша.
Я спросил ее, может, ей известно, что стало с тем арестованным еврейским парнем, и она с горечью ответила, что его расстреляли. Разочарованный безуспешной миссией, я возвращался с солдатами бригады.
[536] Когда мы приближались к Маршалковской улице, я услышал над собой очень знакомый свист артиллерийского снаряда[537]. Это были огромного размера снаряды, которые разрушали здания и на месте разрывов оставляли глубокие большие воронки в несколько метров.
К звуку этих огромных снарядов, летящих в нашу сторону с интервалом в шесть минут, прибавился страшный вой ракет, которые называли «коровами». Разрывы следовали один за другим. Вся Маршалковская – в пыли и цементе от разрушенных зданий. С ужасом понимаю, что снаряды падают рядом с домом, где живет отец. Пулей метнулся туда. Путь лежал через развалины домов, перегораживавшие улицы, и я с трудом добрался до дома под номером шестьдесят, точнее, к тому, что от него осталось. Перед входом лежали остовы верхних этажей. С трудом, прыжками через руины и завалы кирпичей я оказался в парадном, поднялся по лестнице, заваленной остатками стен, битым стеклом и строительным мусором. С трудом и страхом открыл дверь и рванулся вовнутрь квартиры. Увидел отца, лежавшего на постели, покрытого одеялом, а сверху слой песка и пыли.