Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 70)
События развивались теперь гораздо более быстрыми темпами, чем мы думали. Советские войска стремительно наступали, русские солдаты быстро приближались к границам Польши. Мы все чаще и чаще слышали глухие раскаты канонады русской артиллерии. Над Варшавой не раз пролетали советские самолеты. На улицах все больше и больше появлялось повозок, запряженных падающими от усталости лошадьми, а на разбитых машинах сидели потные и грязные немецкие солдаты, небритые и смертельно усталые. Они утратили прежнюю заносчивость и наглость – сейчас они боялись войны. Население Варшавы высыпало на улицы и с улыбками наблюдало за остатками немецкой армии, на лицах горожан читалось высокомерие. Жители называли в шутку это зрелище «проводами Гитлера».
Последний акт драмы приближался, но ни один человек не мог себе даже представить, насколько страшно пострадает город.
36. Варшавское восстание
Мы находились в Варшаве в напряжении и ожидании, наблюдая развивающееся наступление Красной Армии; с востока доносились раскаты артиллерийских залпов и рев катюш; огонь приближался с каждым днем к столице.
Ясным днем 1 августа 1944 года[516] над Варшавой тревожно завыла сирена. Первая мысль – воздушный налет. На улице увидел снующих по тротуарам людей, многие бежали в сторону улицы Кошиковой. Спустя несколько минут оттуда послышались выстрелы и стрекот пулемета.
Я был весь в напряжении, в то же время распирало любопытство: что происходит? Быстро попрощался с отцом, хотел было попрощаться с Ханкой, но она заупрямилась и захотела присоединиться ко мне. Я достал из кровати пистолет и пару гранат, и мы вдвоем выскочили на улицу. Не нужно было быть посвященным в секрет, чтобы понять, что в Варшаве вспыхнуло восстание. Молодые люди командовали группами, а прохожих заставляли прятаться в подворотнях. Со всех сторон приходили вооруженные люди, прижимаясь к стенам домов, они продвигались в сторону улицы Кошиковой. Из окон здания, в котором когда-то была Чехословацкая дипмиссия, вели огонь украинцы. Я прорвался к воротам дома номер 13 и присоединился к атакующим повстанцам; возле меня молодой парень с красно-белой лентой вел огонь из винтовки. Неожиданно его ранило, и он упал на тротуар. Его винтовку подхватил из рук другой боец и заменил его в ряду ведших огонь. Две молодые девушки с повязками Красного Креста на предплечье положили раненого бойца на носилки и втащили вовнутрь здания.
Мы пересекли бегом улицу и пошли вдоль стены жилого дома, из окон которого стреляли украинцы. Они были под постоянным огнем восставших и не могли поднять голов и высунуться наружу, чтобы открыть огонь по нам. Немцы со стороны проспекта Роз вели по нам огонь, хотя он был редким и неэффективным. Я метнул гранату вовнутрь. Сразу же после взрыва наша группа из шести человек ворвалась через ворота в коридор. Опасаясь, что по нам будут стрелять, кинул гранату. Двое украинцев прекратили огонь. Мы ворвались в комнату на самом нижнем этаже и по дороге наткнулись еще на несколько трупов украинцев. Я бежал с пистолетом в руке. Одна из дверей открылась, и оттуда показался украинец с винтовкой, и я тут же выстрелил в него. На первом этаже слышался шум боя, но спустя очень короткое время воцарилась тишина. Нам было тяжело поверить, но мы взяли жилой дом без потерь с нашей стороны. Мы посмотрели из окон – восставшие на противоположной стороне улицы приветствовали нас, среди них была и Ханка, которая радостно махала руками. Между тем огонь со стороны проспекта Роз, из немецкого квартала, усиливался, и нельзя было даже думать о том, чтобы оставить дом. В квартирах было много оружия, которое мы хотели непременно передать восставшим, находившимся на противоположной стороне улицы. Мы крикнули, чтобы они бросили нам веревку, на которой мы смогли бы им его спустить. Я оставил себе лишь автомат, надел на голову немецкую каску, приклеив с ее задней стороны белую полосу, чтобы меня отличили от немцев.
Под прикрытием ночи мы оставили захваченный дом, а на наше место прибыли другие повстанцы. Один из восставших спросил меня, кто я такой, и я ответил, что когда понял, что произошло восстание, примкнул к самой ближайшей ко мне группе. Он дал мне команду прибыть к командиру, который был ранен и находился в здании на улице Натолиньска, 4.
Командир был занят отдачей распоряжений боевым группам восставших, расположенным в его округе. Я подошел к его кровати и тут же узнал того парня, который сражался рядом со мной и был ранен. Он спросил, боец ли я Армии Крайовой или доброволец. Я ответил, что доброволец. Он спросил, как меня зовут, попросил представиться[517]. Я задумался на мгновение и тут же пришел к выводу, что если меня убьют, то мне можно будет умереть под моим собственным именем. Я сказал, что меня зовут Самуэль Вилленберг. Стоявшие вокруг в комнате повстанцы уставились на меня с удивлением, и я усилил их любопытство признанием:
– Я еврей, был в Треблинке.
Никто из присутствовавших не проронил ни слова. Раненный командир дал команду внести меня в список восставших, в седьмой взвод Лодецкого.
Правая сторона улицы Натолиньска находилась близко к немецкому кварталу, и были опасения, что немцы смогут взять верх. Поэтому нужно было эвакуировать гражданское население. Когда оно ушло, восставшие также ушли оттуда и заняли позиции на левой стороне улицы: воздвигли баррикады, закрыли ворота и окна нижних этажей, организовали охрану вдоль каждой улицы, наблюдение из окон первого этажа. Наши опасения были верны: немцы начали сжигать дом за домом напротив нас.
Отца я не видел два дня, и Ханка сказала мне, что он ушел из нашей квартиры и находится на нашей стороне города.
На второй стороне улицы из окон домов вырывались языки пламени. Вдруг из объятых огнем домов, среди треска лопающихся оконных стекол, с первого этажа послышались звуки рояля: кто-то играл прелюдию Шопена. Звуки замечательной музыки слышались еще долго, словно пианист не знал об угрожавшей ему опасности. Языки пламени достигли первого этажа, когда музыка уже прекратилась. Ни один человек не показался в окне, прося помощи и спасения. Неизвестный музыкант сгорел, так и оставшись неизвестным этому миру.
Спустя считаные дни мы перешли на новые позиции, поставили баррикады на улице Кошукова, перекрыв улицу и стреляя по немецким солдатам из их района. Рядом со мной лежал молодой парень, тонкий и интеллигентный. Его соседа звали Анджей. Наше знакомство было коротким, и сразу же возникло ощущение братства. В перерывах, когда стрельба стихала, мы говорили как старые знакомые, как многолетние друзья. Увы, это продолжалось недолго. У нас были связные, которые периодически приносили нам кофе на позиции, и мы утоляли нашу жажду в момент затишья огня. В момент, когда я подошел к кофе, я услышал, что он радостно позвал: «Иго, ра…» Больше сказать он ничего не успел. Свист пули. Анджей даже не вскрикнул. Тихо упал. Словно заснул. Небольшое пятно крови расплылось на рубашке. Когда мы метнулись к нему, он был уже мертв. Мы положили его тело в сторону и открыли бешеную стрельбу. Подпоручик Лис, в прошлом узник Аушвица, выскочил на середину улицы и начал стрелять в сторону немцев из «стена»[518] по немцам, и только силой его удалось затащить обратно в укрытие за баррикаду. Со смертью Анджея я потерял одного из самых близких товарищей по оружию.
По мере усиления противостояния и нарастания ожесточенности боев нас стали перебрасывать с место на место. Меня перебросили на площадь Спасителя (Zbawiciela) к дому баптистов, оттуда с двойным ожесточением мы стреляли по немцам, поскольку видели, как украинцы разбивали о камни головы раненым и безоружным, кто уже не мог оказать сопротивление.
Бои продолжались еще две недели, и обстановка день ото дня становилась все тяжелее и тяжелее. Мы старались удержать позиции, на которые были поставлены. Во многих случаях когда один из нас вел огонь, другой спал прямо под окном.
В один из дней на улице Маршалковской близ площади Спасителя мы увидели приближавшуюся к нам толпу людей, размахивавших платками: «Не стреляйте в нас!». Мы опасались, что за ними как за живым щитом скрывались немецкие танки, как уже бывало не раз, и с напряжением выжидали. К нашей баррикаде приближались мужчины и женщины, старики и дети. Танков за ними не было. Немцы знали, что мы в затруднительном положении и продовольствие на исходе, и послали к нам вдобавок голодных. Они хотели задушить нас голодом.
Из дальних районов немцы открыли по нам жестокий артиллерийский огонь, который приносил огромные разрушения и человеческие жертвы. Минометные обстрелы вели к серьезным разрушениям и потерям[519]. По железнодорожным путям немцы подвезли батареи тяжелой осадной артиллерии («Большие Берты»), которые с варварской жестокостью обстреливали нас, в течение дня немецкая авиация бомбила, методично стирая с лица земли улицу за улицей. Дома, дворцы и т. д. – все результаты новых строительных технологий столицы становились грудой камней и песка. Во многих местах все горело, и облака красно-серого дыма простирались над городом, а по ночам огонь пожарищ освещал небо.
На улице Шестого Августа немцы подожгли дома 22 и 24. Когда пожар утих, а здания немного «остыли», мы заняли развалины, чтобы оттуда атаковать ключевые позиции, ибо в случае попадания их в руки немцев мы могли бы потерять все дома между улицами Шестого Августа, Натулинской, Мокотовской, Кошиковой и быть отрезанными от центра города. Мы решили захватить два эти дома и тем самым сорвать планы немцев. После тяжелых боев и больших потерь нам это удалось.