Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 53)
В двух бараках было три жилых отделения, в которых проживали узники-мужчины. Было еще и четвертое жилое помещение – для женщин, оно находилось во втором бараке. В первом бараке, который выходил на плац для построений, было два жилых помещения, между ними туалет и умывальня. В каждом жилом помещении проживало по нескольку сотен узников. В самом конце первого барака снаружи находился склад для рабочих инструментов «коммандо» самого различного рода: ножницы, пилы, провода, гвозди и цемент, колючая проволока, т. е. все то, чем мы пользовались в повседневной работе. В передней части второго барака была кухня, а в задней – склад для хранения продуктов питания. В третьей, жилой части жили главный капо, «красные» и Hofjuden, т. е. «привилегированные евреи». В четвертом, очень маленьком жилом помещении находился Revierstube, где врачи принимали больных. Она была оборудована маленькой трехъярусной кроватью для заболевших. В трех других дополнительных комнатах работали «привилегированные», то есть сапожники, портные, жестянщики и кожевники. Слесарная мастерская находилась между двумя бараками.
Нас перевели в этот барак три месяца назад, когда из нашего прежнего бежали четверо узников. Тот барак был на границе с площадью, куда прибывали эшелоны с депортированными, и, несмотря на усиленную охрану вахманов-украинцев, его трудно было охранять, особенно когда было еще темно, перед рассветом, когда заключенные выходили в туалет. Наши новые бараки были обнесены двойным рядом колючей проволоки без камуфляжа. Вдоль внутренней стороны шла узкая тропинка, патрулируемая вооруженными украинцами. Заключенным не разрешалось приближаться к забору ближе чем на два метра – нарушителя убивали выстрелом на месте. Между первым бараком и забором был плац для построений шириной около тридцати метров.
По приказу немцев мы пели песню: «Góralu, czy ci nie żal…» («Житель гор, не жаль ли тебе…»), которую мы уже возненавидели. Мы буквально орали изо всех сил, поскольку нам приказывали петь в полный голос. Немцы хотели, вероятно, показать жителям округи, что здесь находится рабочий лагерь и работающие в нем люди счастливы[444].
На плацу стояла сосна, единственное дерево из леса, покрывавшего все это место. Наша группа стояла напротив этой сосны. Иногда на верхушке сосны пела птица. Я любил ее пение. Я завидовал птице, ее крыльям и ее свободе. Каждый раз, когда я подходил к дереву, я задавался вопросом, ждет ли нас лирическое приветствие и на этот раз?
Неожиданно главный капо лагеря Галевский скомандовал: «Achtung!» – «Внимание!», и мы все замерли как вкопанные. Из-за барака показалась группа эсэсовцев, впереди шел Штангль[445], за ним шествовали три высоких чина СС, которых мы не знали. Наши эсэсовцы, окружавшие Штангля и высоких чинов, спешно следовали за ними, выдерживая дистанцию, словно оказывали им дань уважения. Кива остановился в центре: «Achtung! Nuetzen ab, augen links!» – «Внимание! Шапки долой, равнение налево!». Он гибким шагом приблизился к одному из высоких гостей, стоявшему у входа в барак и не вышедшему на площадь. Мы сбросили шапки и, шокированные, замерли в молчании. Кива встал перед эсэсовцем и выбросил руку вперед: «Хайль Гитлер!» – и рапортовал, что весь лагерь «зондеркоммандо Треблинка» и Обермайдан построен на площади. В ответ получивший рапорт эсэсовец также вскинул руку и произнес: «Хайль Гитлер!». На фуражках эсэсовцев блестели издалека черепа с костями.
Эсэсовец, принявший рапорт Кивы, сделал несколько шагов вперед и начал произносить перед нами речь. Он говорил с нами, словно не видел никого из нас, мы были прозрачны. Мы для него не существовали, он не имел к нам никакого отношения. Мы для него были ничто, ноль, он видел в нас лишь ходячие трупы.
Я слегка наступил на ногу Альфреду (это была некая форма общения, надо было делать все, чтобы эсэсовцы этого не заметили) и шепнул: «Смотри, как эти сучьи дети устраивают представление и веселятся…».
Эсэсовец начал свою речь и сказал, что мы избраны для работы и все будет хорошо. Когда всех евреев соберут в лагеря, немцы создадут для них новое еврейское государство, в котором мы будем свободными, а находясь в лагере, мы ничего не теряем, поскольку все финансы и другие средства, изъятые у отправленных в другие лагеря евреев, используются на благо еврейства. Эсэсовец всячески стимулировал нас работать и подчеркнул, что только если мы будем преданно выполнять свою работу для немецкой армии, будут созданы еврейские рабочие батальоны. Стоявший передо мной Пастор наступил мне на ногу и шепотом произнес: «Кацап, а ведь они нам бесстыдно врут…».
Вслед за тем «высоким гостем» выступил комендант лагеря Франц Штангль. Он сделал несколько шагов вперед и начал с того, что получил «новые правила» в отношении узников. В руках его был листок бумаги с ними. В «новых правилах» было сказано, что можно нам иметь, а что изымается и за что узнику будет положено во время порки 50 ударов, а за что – 25 ударов. Так, если у узника найдут деньги, золото или украшения, его ждет расстрел; за еду, полученную за пределами лагеря, – расстрел; порча имущества, вещей, отобранных у убитых газом, – расстрел; неверное выполнение приказа главного капо – пятьдесят плетей; действия, направленные против форарбайтера, – пятьдесят плетей; невыполнение распоряжений ответственного по блоку – двадцать пять плетей. Будет проведена перепись всех узников, на каждого заведут карточку со всеми сведениями о нем.
После этих речей было обычное вечернее построение. Эсэсовцы оставили нас только после того, как мы спели гимн лагеря «Тверже шаг!», и мы вернулись в бараки. Старшие блоков велели нам усесться на нары, подошли к каждому и стали спрашивать личные данные – фамилию и имя, чтобы составить первый поименный список всех узников Треблинки. Мы все колебались, какие данные им предоставить. В наших руках не было официальных документов, и мы думали, сообщить ли им наши настоящие имена и фамилии или выдумать их. Я выразил мнение, что стоит дать настоящие, подлинные данные, может, хоть список останется после нас – и таким образом узнают, что мы были здесь. Каждый из нас передал свои имя и фамилию.
Спустя несколько дней мы получили треугольники величиной 8 сантиметров, которые были сделаны из цветной кожи, с личным номером. Мы были разделены на три группы по месту нашего проживания; для проживавших первого барака треугольники голубые и зеленые; для жителей второго барака – красного цвета[446]. С этого момента Киве было легко нас искать, записывать номер и вызывать на площадь на исполнение наказаний. Так внезапно из места хаоса и страданий мы превратились в организованный лагерь смерти. С этого дня мы стали официально узниками концлагеря, который назывался Обермайдан Треблинка. В тот же вечер нам впервые дали приказ брить головы и делать это каждые двадцать дней «с целью гигиены». Мы не поверили, что это – настоящая причина. Скорее, это еще один способ «привязать» нас к лагерю и создать дополнительную трудность при попытке побега.
Мы сидели на нарах бритоголовые: Меринг, Пастор, Альфред, Дзялошинский и я. Мы посмотрели друг на друга, на наши бритые головы – мы сильно изменились. Мы стремились предугадать, что принес нам недавний неожиданный визит и какова цель новых указаний. Среди узников шли слухи, что мы были удостоены визита Гиммлера. Профессор Меринг задавался вопросом, неужели нас считают настолько глупыми, чтобы поверить в этот нонсенс. Я высказал ему свое мнение, что ни один человек не думает о нас, мы лишь дополнение к большому для них представлению под названием «Обермайдан», вдобавок они еще хотят усилить контроль над нами.
Во время разговора к нам подошел профессиональный художник из Варшавы, среднего роста, с ястребиным носом и черными усами на светлом лице. На его голове была черная шляпа с большими полями, а на шее черный узкий галстук-бабочка. Я был с ним в теплых дружеских отношениях, поскольку наши с ним разговоры возвращали меня в детство. Когда я входил в его маленькую каморку, которая была у него в расположении Hofjuden, я вспоминал отца, запах краски пробуждал во мне тоску, в беседах с художником я мысленно постоянно возвращался в детство. Он был личностью, не безликим, много рассказывал о своей работе:
– Я рисую цветные картинки, портреты для немцев, они приносят мне фотографии членов своих семей, матерей, жен и детей. Каждый хочет иметь картину со своими близкими. С чувством, с любовью эсэсовцы рассказывают мне о членах семей, какого у них цвета глаза и волосы. По любительским нечетким черно-белым снимкам я рисую им цветные семейные картины. Поверь мне, я предпочел бы нарисовать им в черно-белом разбросанные трупы детей, убитых в «лазарете», вместо того, чтобы рисовать немецкие семьи. Чтоб взяли они картины ими убитых и повесили на стенах своих квартир на память, сукины дети!
Художник рассказал следующее. Ему приказали сделать на белой доске черной краской надписи «На Белосток» и «На Волковыск[447]» с указательной стрелкой. От него также потребовали изготовить доску длиной три метра и высотой восемьдесят сантиметров, написать на ней черной краской «Обермайдан», а на малых досках написать: «Первый класс», «Второй класс», «Третий класс», «Зал ожидания», «Касса» и изготовить модель больших и круглых настенных часов. Я хотел понять, в чем смысл этих указаний и для какой цели используются ими эти надписи, но после долгих споров мы не пришли к какому бы то ни было умному выводу. Усталые после тяжелой работы и напряжения, мы заснули как убитые.