Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 52)
Как-то вечером Альфред поднял голову и взглянул на меня удивленными глазами:
– Кацап, у меня жар…
Мне стало тревожно и как-то не по себе. Я укрыл его двумя одеялами и дал две таблетки аспирина из нашего личного запаса лекарств, который удалось сделать во время работы на разгрузке транспортов. Он хорошо спал ночью, а утром я силой поднял его, одел и обул сапоги. Нерешительными шагами, с моей поддержкой он дошел до построения. Я стоял за ним пятым в ряду – время от времени поддерживал и направлял его тело, чтобы он стоял ровно и прямо. После построения вместо отправки на работу на сортировочную площадку я вернулся с Альфредом в барак и уложил его под убранную постель на нарах так, что не было видно, что там кто-то скрыт, тщательно накрыл сверху одеялом, оставив лишь маленькое отверстие для воздуха. Я собрал несколько складных стульев и поставил их в ряд поверх одеяла. Так можно было понять, что спальное место в порядке и нельзя было обнаружить, что кто-то спрятан под одеялом. Альфред лежал там целый день до окончания работы.
Перед вечерним построением я поспешил в барак. Вытащил Альфреда, и с помощью нашего друга Пастора мы привели его на построение, потому как ноги его заплетались. Когда показался Мите, мы опасались, что он может обратить внимание на болезненный вид Альфреда. Потому тут же инсценировали небольшую драку, я схватил Альфреда за голову, как если бы бил его, и поддерживал за плечи, а Пастор бил его пониже спины по заднице, тем самым поддерживая сзади. Во время драки мы хохотали во весь голос. Мите удовлетворенно улыбнулся, добавил от себя несколько шуток, подошел, легко ударил Альфреда кнутом и отошел. Мы облегченно вздохнули и, помогая Альфреду стоять ровно, справились с вечерним построением.
Так мы продолжали действовать в течение пяти дней и все это время волновались за Альфреда. Четвертая ночь была кризисной – Альфред был весь мокрый, потел и дрожал от холода. Я вытирал ему лицо и кормил апельсинами, которые купил в лесу у одного из вахманов, заплатив долларами. Крестьяне соседних деревень хорошо знали, что в лагере свирепствовала эпидемия тифа, и старались обеспечить нас апельсинами и лимонами по заоблачной цене. Торговля шла, как обычно, через вахманов, которые на этих сделках зарабатывали капитал. Фрукты, которые я с огромным риском берег и которыми старался насильно накормить Альфреда, чтоб он окреп, он не мог глотать. Я просил, молил, заставлял его, напоминал, что он не дома, а в Треблинке, и что рядом с ним его хороший друг Кацап, но его мысли были все время дома и он все время звал маму и младшую сестру. Наутро мы вновь силой вытащили его на плац для построений. Староста барака дрожал за свою шкуру, боялся и не позволил нам вернуть Альфреда обратно в барак. Из-за отсутствия выбора мы спрятали его среди белья на площади сортировки, прикрыли так, что немцы не смогли его обнаружить и застрелить. Рядом работал Пастор. Я же в составе Tarnungskommando отправился на работу в лес. В течение дня дважды возвращались в лагерь через площадь приемки транспортов, и каждый раз, проходя мимо Пастора и глядя на его лицо, я понимал, что с Альфредом все в порядке. На пятый день мы, как обычно, вытащили его на плац для построений. Трудно было понять, как и откуда он вернул себе силы преодолеть болезнь, но здоровье и силы стали медленно возвращаться к нему. Я побежал в кухню за горячей водой, и в бараке мы заварили чай. Мы добровольно согласились пойти на кухню помочь чистить картошку и за каждое очищенное ведро получили по куску хлеба. В те дни у меня не было связи с внешним миром, я не выходил на работу в лес, мы работали только в лагере и поэтому были вынуждены питаться плохой едой, которую получали здесь. Альфред шел на поправку. В то же время из Revierstube выносили усыпленных заключенных в «лазарет» и там расстреливали.
В течение зимы таким образом погибли более половины узников. Когда меня привезли в Треблинку, в нашем лагере было примерно 1 000 узников. В конце зимы, после эпидемии тифа, в живых осталось 400 узников, несмотря на то, что прибывали транспорты из Варшавы и Гродно, из которых восполнялась нехватка[442]. Точно так же, как и у нас, обстояли дела и в «Тойт-лагере», от которого нас отделяла песчаная дорога.
Однажды со стороны «Тойт-лагеря» последовала построенная в ряд группа обнаженных людей, она спускалась прямо в «лазарет». Под их босыми и заплетавшимися ногами сыпался песок, их отвели в наш лагерь, в «лазарет», где без предварительного «обезболивания» сразу же расстреляли. Было даже странно, что из лагеря смерти, где сжигали трупы, сюда пригнали больных, чтобы в «лазарете» истребить.
В то время в мои «обязанности» входило изъятие различных бумаг и документов из карманов одежды убитых в газовых камерах. Вдруг среди группы больных я увидел друга своей юности Кубека (Якова) Вильгельма[443]. У него был тиф, его сознание было затуманено, он никого не видел, никого не замечал и не узнавал. Из ямы я увидел, как вахман застрелил одного из моих самых близких друзей. Сверху на дорожке стоял эсэсовец, подгонявший голых несчастных ослабевших людей в их последний путь.
Поблизости был расположен также рабочий лагерь для поляков Треблинка-1, в него вела та же железнодорожная ветка, что и в наш лагерь, туда отправляли поляков за административные нарушения: крестьян – за невыполнение поставок, за спекуляцию и т. д. После нескольких месяцев заключения их освобождали.
Время от времени немцы изымали группы мужчин из транспортов и отправляли их по железной дороге или пешком под охраной украинцев в Треблинку-1, где поляки и евреи работали раздельно. Этот лагерь был в нескольких километрах от нашего. Дважды в день поезд с рабочими-евреями проходил рядом с Треблинкой. Они ехали утром до карьера, который находился в пяти километрах, и вечером возвращались назад. Их перевозили в низких вагонах, в тесноте, где не было свободного места и приходилось сидеть на полу. Напротив возвышались украинцы с винтовками на изготовку. У этих узников не было еды, ходили в рваных одеждах и выглядели живыми скелетами, во время работы над ними издевались украинцы. Когда они вконец лишались сил и не могли больше работать, то их привозили обратно не в их рабочий лагерь, а в «нашу» Треблинку. Когда поезд останавливался, эсэсовцы приказывали им освободить вагоны. Украинцы стояли у ворот, как это происходило при прибытии каждого из транспортов в лагерь. Эсэсовцам и украинцам, которые не были частью команды нашего лагеря, не было разрешен вход на его территорию. Заключенных строили пятерками и вели на площадь прибытия транспортов через открытые ворота. Там их «капо» рапортовал о количестве узников шарфюреру Киве. После принятия рапорта Кива командовал: «Alles runter!» – «Все снять!». Узники раздевались, и потом их голых гнали бегом по Дороге Смерти. Спустя минуту мы уже слышали шум работавшего мотора, вырабатывавшего угарный газ, и тотчас же свисток – команда, по которой узники во главе с форарбайтером вбегали на площадку и по команде «Sauber machen!» – «Навести чистоту!» за минуты вычищали все, и на площадке не оставалось ничего, что напоминало бы о том, что происходило здесь несколько минут назад.
В один из дней немцы привезли дополнительный бульдозер на платформе, пригнанной на другой конец железнодорожной ветки, эсэсовец спустил его с платформы на песчаную дорогу около железнодорожного полотна с рельсами. Для того, чтобы доставить этот бульдозер из нашего в «тойт-лагерь», нам нужно было срезать колючую проволоку под неусыпным надзором немцев-эсэсовцев и вахманов. После того, как бульдозер был доставлен, мы починили проволочные заграждения и замаскировали их сосновыми ветками. Видна была огромная разница между двумя частями забора – починенной и другими его частями: первая часть отличалась ярким цветом из-за посаженных зеленых сосен, в то время как вторую составляли высохшие колья.
Во время работы мы услышали из-за забора по другую сторону железнодорожных путей, позади дороги и забора, крик: «Евреи, спасите! Мы голодаем!». Я побежал на площадь приемки эшелонов, взял там два каравая хлеба, засунул в каждый из них золотые монеты, вернулся в барак, огляделся, и, когда убедился, что вокруг нет эсэсовцев и, в частности, охранявшего нас вахмана, я перебросил караваи как диски через высокий забор в надежде, что хоть так поможем товарищам по несчастью и, может, кому-то удастся бежать. Золотые монеты и осознание того, что у него есть деньги, поддержат его и помогут выжить.
19. Визит
В один из мартовских дней 1943 года, когда все вернулись с работ на обеденный перерыв, эсэсовцы закрыли ворота сектора, в котором находились наши два барака, и главный капо Галевский сообщил: согласно приказу СС ни одна команда не выходит на работу. Нам было приказано привести наше жилое помещение в некое подобие казармы, чтобы все было «по-военному». Это произошло спустя короткое время после опустошительной эпидемии тифа в лагере. Приказ нас очень удивил, и мы старались его понять – каждый по-своему. После наведения порядка в бараке мы помылись, побрились, а наши «парикмахеры» позаботились о стрижке. Чистые и, можно сказать, блестящие, мы получали удовольствие от погоды, этакого полезного для здоровья сочетания солнца и морозца. Внезапный свисток Галевского заставил нас мгновенно подняться с нар и собраться на построение в проходе между бараками. Капо дал команду последовать на площадку рядом с первым бараком и там построиться согласно расчету «первый барак» – «второй барак».