Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 42)

Узник в тряпье рассказал:

– В лагере сейчас действует тринадцать газовых камер. Украинский часовой[402] с помощью сабли рубит тех, кто пытается сопротивляться на входе. Он отрезает руки и рубит голых людей, он вырывает младенцев из рук матерей и разрубает их надвое. Иногда хватает за ноги, чтобы разбить головой об стенку. Часовые натравливают собак на беззащитных обнаженных людей, которые рвут их на части. Так они загоняют в каждую из газовых по 400 человек. Дизельный мотор, снятый с советского танка, вырабатывает угарный газ, который подается в камеры по трубам. Обслуживает его «Иван Грозный», тот, который раньше загонял людей в газовые камеры. Спустя 40 минут мы открываем двери газовых камер с другой стороны, чтобы вытащить еще теплые трупы. Все трупы спрессованы в один комок мяса, и мы должны их разделить. Мы бросаем их на землю, и тогда наступает очередь узников, которых называют «зубные врачи», они вырывают у мертвецов золотые коронки. Затем мы грузим их на носилки, на те самые, на которые вы сейчас грузите еду, и складываем их в глубокие рвы, слоями. Между слоями трупов – хлор. Спустя некоторое время он вызывает брожение, и через верхние слои газ выходит наружу. Эсэсовцы веселятся, посылая заключенных во рвы, где те тонут в разложившемся мясе. Эту работу мы выполняем бегом, в убийственном темпе, сопровождаемые эсэсовцами и украинцами, мы постоянно под конвоем и под прицелами. Нас двести человек, но придет день, и количество заключенных в команде уменьшится, поскольку многих из нас убьют или они сами покончат с собой.

Когда один из охранников приблизился, они расстались с нами и с носилками, груженными продуктами, исчезли в воротах, ведущих к Дороге смерти, находившейся на другом конце лагеря.

4. Конгорецки

Я работал на площади приема одежды, оставленной обнаженными людьми из первого утреннего эшелона. Вся одежда, включая пакеты и чемоданы, была размещена рядом с общественной уборной, которая граничила с жилым бараком. Позади большой кучи тряпок я увидел бегущего ко мне Альфреда, сжимавшего в руке цветные тряпки. Приближаясь ко мне, он крикнул: «Сэмэк, неси это все в барак!». Я поднял эти изношенные тряпки с земли и увидел новые пижамы. Приближалось время обеда, я проверил, чтобы поблизости площадки не было солдатни СС. Побежал в туалет, а оттуда на площадь приемки, которая была пустой в тот светлый час теплого осеннего солнца. Рядом с блоком стояли несколько «красных», и площадь вместе с двумя блоками имела вполне невинный вид.

Я открыл дверь и вошел вовнутрь. И споткнулся о железные носилки около постели Конгорецки из Ченстоховы, над ним согнулся лагерный врач доктор Рыбак, а рядом стоял на коленях доктор Резник с пустым шприцом в руке. Конгорецки прошептал: «Оставьте меня, я хочу жить…».

– Что ты говоришь? Ты хочешь жить здесь, в Треблинке? Тебя отправили сюда, чтобы ты умер. Твоей жизни разрешили продлиться еще на несколько часов или дней, чтобы помочь им тебя же и убить. Ты хочешь уйти лучше, чем твои родные, которых отравили газом? Подумай о них, и тебе будет хорошо, ты ничего не почувствуешь, когда мы сделаем тебе укол. А даже если не сделаем, то все равно Мите[403] убьет тебя в «лазарете». Так или иначе, для чего все эти разговоры?

Он вытащил ампулу из кожаной сумки, наполнил шприц и попытался ввести лекарство в тело больного.

Конгорецки начал бороться с доктором Ривеком, который пытался его держать. В тот момент в барак вошла на обеденный перерыв группа заключенных. Врачи оставили Конгорецки и ретировались восвояси.

Назавтра Конгорецки вышел на работу, однако спустя несколько недель его нашли мертвым на своем спальном месте.

5. «Кацап»[404]

В первый же день прибытия в Треблинку Альфред вручил мне головной убор – шапку. Одел мне ее на голову и на полном серьезе произнес:

– Шапка – один из нужнейших и важнейших в лагере предметов. Шапку надо снимать перед эсэсовцами и прочим начальством. Во время поверки на построении она должна быть надета, и ее надо снимать, когда блоковые рапортуют немцам о количестве узников в блоках. Команду «Muetzen ab!» – «Шапки долой!» ты услышишь во время проверки, и не один раз. Когда эсэсовец приближается, ты должен встать смирно, снять шапку и рапортовать: «Ich melde gehorsam!!!» – «Я подчиняюсь!».

Я обратил внимание – заключенные не расстаются с головными уборами. «Упражнения» с шапками носили трагический и одновременно гротескный характер. По требованию немцев мы должны были хлопать себя шапками по бедрам, и это движение требовалось выполняться хлестко, но единый хлопок не всегда получался, по мнению немцев. Они хотели, чтобы действие и хлопок следовали после команды «Muetzen ab!», и держали нас долгие часы для правильного выполнения этой команды: правая рука сдергивала шапку к ноге и хлопала по ноге с помощью шапки.

Только главный капо имел право не прикладывать руку с шапкой к бедру, а класть ее на левое плечо, поскольку в правой руке он держал кнут, врученный ему немцами и которым на самом деле никогда и не пользовался. У него на плече была красная повязка с надписью «Lagerälteste» (старший в лагере среди заключенных).

Шапка, которую я получил от Альфреда, была мне велика на несколько размеров и иногда надвигалась на лоб, закрывая глаза. Одежда узников была очень разнообразной: каждый выбирал из кучи одежды, которую он сортировал, ту, которая ему подходила, в которой нуждался, и каждый был одет по-своему. На каждом были высокие ботинки, защищавшие от холода, и различные по форме головные уборы. Мы не обязаны были брить головы, и по вечерам нас стригли друзья – профессиональные парикмахеры, которые выжили благодаря своей профессии. Даже здесь мы старались иметь достойный внешний вид.

Осень приближалась, и беспокоили грядущие холода. Однажды я работал на сортировке различных вещей на высоте в четыре метра, и когда я был на вершине, ветер пробирал меня до костей. Я спустился, чтобы принести на сортировку еще один узел, и нашел возле него меховую шапку без козырька. У всех товарищей были шапки различных видов и фасонов, и все с козырьками. Шапка, которую я нашел, была настоящая русская каракулевая шапка, попавшая сюда с востока. Надел я ее поперек, так, чтобы края закрывали лицо с обеих сторон, как это делали казаки. Когда я с новым пакетом взобрался на вершину, услышал снизу: «Кацап, кацап!».

У подножья увидел огромного роста капо Раковского с кнутом в руке: «Кацап, блядий сын, укладывай вещи правильно, иначе эта сраная куча рухнет!».

Я не понял, почему он так назвал меня, но он пояснил мне немедленно: «Ты же не видишь себя, ты выглядишь, как сотня русских!». С того дня меня не звали больше Сэмэком Вилленбергом, включая самых близких, – только «Кацапом». Мы с Альфредом выбрали теплые и чистые одежды, т. к. боялись даже простой, но представлявшей для нас реальную опасность простуды, и не собирались ничего снимать[405].

6. Гродно

В одну из ночей барак был разбужен эсэсовцами[406]. По голосу, который выяснял, где находится капо Галевский, мы поняли, что в барак вошел Киве. В бараке зашумели. Некоторые узники зажгли свечи. Галевский вышел в пижаме из своего закутка, где он спал. Альфред помогал ему одеваться, натянул ему на ноги высокие ботинки. У Киве на руке висел автомат. Выбежал на плац и приказал Галевскому следовать за ним. Мы терялись в догадках, что же заставило нашего главного капо в ночи уйти – мы боялись, не решили ли его, случаем, ликвидировать. Меринг решительно эту идею отверг – ведь чтобы ликвидировать Гаевского, «Киве» не стал бы шляться в ночи – ведь у них в распоряжении целые дни. Этой ночью произошло многое.

Ночью мы услышали столь знакомые нам свистки паровоза, а затем послышался страшный шум и душераздирающие крики со стороны платформы. Затем вновь наступила тишина. Потом снова знакомые крики украинских вахманов и эсэсовцев: «Schnell! Schnell!». Мы поняли, что прибыл новый транспорт, однако сам факт прибытия ночью показался нам странным. До сих пор депортируемые прибывали только днем. Затем мы услышали голоса за стеной нашего барака. Потом знакомый голос одного из эсэсовцев, потребовавшего от прибывших сбросить одежду. Затем сквозь крики на немецком мы услышали крики на идиш: «Нас бьют, убивают!!!» и призыв о помощи на немецком: «Hilfe! Помогите!!!». Затем услышали выстрелы. Спустя пару-тройку минут крики потонули в топоте бегущих, которые прервали пулеметные очереди.

Вдруг кто-то с силой рванул дверь барака, и она распахнулась настежь. В бараке было темно. Я ничего не увидел, но только почувствовал, что между мной и соседом кто-то лег. Я ничего не сказал. Снаружи не смолкали одиночные выстрелы, доносились стоны раненых, крики преследуемых, команды эсэсовцев и украинцев. Все это внушало ужас. Несколько вооруженных винтовками вахманов ворвались в барак, с ними капо с кнутом в руке. Они велели нам выстроиться со «знаками различия» – цветными лентами и устроили проверку, не спрятались ли беглецы с ночного транспорта в наших рядах. Во время проверки капо ударил нескольких заключенных кнутом.

Утром мы узнали о том, что прибыл транспорт из Гродно. Когда евреев высадили из вагонов, они сразу же поняли, что их ждет. Сразу после команды раздеться они бросились с ножами на эсэсовцев, а у кого не было ножей – с бутылками, и завязалась схватка. В транспорте было не менее 2 000 человек, в том числе и женщины с детьми. Убитые остались лежать на площади. Было ранено трое эсэсовцев, и их отправили в госпиталь. Выйдя утром из бараков, мы увидели разбросанные в разных позах уже окоченевшие трупы, одежду, вещи, тюки и т. д., и все это покрывал тонкий слой белого снега.