Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 41)
Спустя короткое время я понял, что не могу больше заниматься сортировкой одежды, снятой с ограбленных и убитых евреев. Мне удалось встретиться с Галевским, и он пообещал дать мне должность складчика. Я сменил работу, и в мои обязанности стало получать от заключенных, занимающихся сортировкой, разобранные мантии, пальто, проверенные ими и связанные, и я раскладывал все это на участке между площадью приемки обреченных и песчаной насыпью на окраине лагеря.
Одно из преимуществ моей новой должности было в том, что я стал самостоятельным. Ни один форарбайтер меня не подгонял. Тысячи мантий (пальто) я раскладывал в полной тишине. Однако у меня не было никакой возможности перекинуться с кем-либо парой слов, но это было предпочтительней, чем избиения и выстрелы эсэсовцев на сортировочной площадке. Я был доволен своей работой, хотя и остался без возможности получить еды. До этого я находил продукты среди сортируемых вещей, а теперь в моем распоряжении были только пальто.
Были заключенные, которые специализировались на совершенно различных специальностях. К примеру, был у нас эксперт по авторучкам по имени Кудлик, у него всегда была припрятана самая хорошая авторучка, и он всегда знал, кому и когда ее вручить, в большинстве своем – эсэсовцам и форарбайтерам. Я не раз видел, как он получал от них вкусный бутерброд в обмен на модель с золотым пером (которая, по всей видимости, была заполнена бриллиантами). Украинцу, который охранял меня и которому можно было бить меня, запрещалось разговаривать со мной, приближаться и, конечно, получать от меня что-либо.
Охранявшие нас вахманы были украинцами[399], ранее служившими в Красной Армии и взятыми в плен. Они действительно были верными воспитанниками советской власти, при которой росли, но и после двадцати пяти лет жизни при ней остались теми же маниакальными украинцами, что и при царе. Они ненавидели поляков, белорусов, русских и казаков, но горели ужасной ненавистью к евреям. Они с большим удовольствием убивали евреев, делая это с отмороженными взглядами выцветших глаз. У них были светлые волосы и лбы грубых зверей, и все они были пропитаны ненавистью. На их мордах не было ни искорки мудрости или человечности. Они просыпались только от диких криков, и наши трагические ситуации настолько улучшали их настроение, что они от радости даже колотили себя по бедрам.
Обязанностью этих чудовищ было охранять нас и убивать – в этом они были профессионалы и обладали большой силой. Не моргнув глазом они могли расстрелять сотни людей в лазарете. В перерыве между партиями обреченных один из них сидел на стульчике на краю обрыва и смотрел в яму, рядом у ноги стояла заряженная винтовка. У его ног горела гора трупов – его дневной кровавый урожай. Рядом находился его начальник. Это был шарфюрер СС с темным длинным лицом, большими зубами, черными волосами и усами и выглядел как вечно смеющийся. Мундир на нем был как на вешалке, его ноги были сильно изогнуты. Мы назвали его Франкенштейном[400]. Он был специалистом по убийству евреев выстрелом в затылок. Он был ответственным руководителем «лазарета». Когда рядом не было Франкенштейна, вахман-украинец старался собрать у евреев, приносивших на сожжение бумаги, оставшиеся от жертв, золото и доллары в обмен на сигареты, говоря на плохом и грубом польском: «Брось деньги, и я дам тебе что поесть…».
Однажды, когда я стоял и разговаривал с Курляндом, к нам подошел вахман и спросил, о чем мы говорим. Чтобы он не заподозрил, что у нас есть секреты, я пояснил ему, что мы обсуждаем вопрос, какая шлюха легче заразит сифилисом, блондинка или брюнетка. Он посмотрел на нас, словно желал поделиться с нами самой большой тайной, как большой специалист по венерическим болезнями, наклонился и прошептал со всей серьезностью: «Брюнетка». Я усмехнулся Курлянду и сказал ему: «Верно, ты прав». Когда вахман увидел, что мы направляемся к выходу из «лазарета», он начал заискивать и просить у нас несколько «злотых», взамен обещая пол-литра водки и хлеб. Я огляделся по сторонам, чист ли горизонт и нет ли поблизости эсэсовцев, и вручил ему 100 долларов, и он же поспешил их спрятать в кармане. Вахман ногой указал на кучу песка над «лазаретом». Когда украинец ушел, я уронил простыню, принесенную с собою, а когда наклонился, чтобы поднять, в ней уже был пакет. Свисающая простыня скрыла мои движения, пока я не дошел до места, где работал. Дорогое содержимое я спрятал среди тряпья. После работы, когда заключенные уже задремали, мы с Альфредом открыли пакет, покрытый бумагой и перевязанный веревками, нашли там водку, палку колбасы и хлеб. Наполнив животы водкой и хорошей едой, мы легли на наши спальные места и под влиянием алкоголя и усталости задремали.
На следующее утро свисток паровоза возвестил о новой партии смертников. Она была из Варшавы. Нам добавили пятнадцать человек из тех, кого отправили на уничтожение, чтобы усилить нашу истощенную группу. Среди них был юноша, который, видать, приглянулся одному из «красных», тому удалось спасти его от смерти в газовой камере и присоединить к группе взрослых мужчин, стоявших на площади приемки. Затем главный капо лагеря инженер Галевский привел эту группу на сортировочную площадку, и людей сразу же распределили между различными форарбайтерами и поставили на рабочие места. Паренек с испуганным лицом стоял рядом со мной и приступил к сортировке вещей. Он выглядел на лет тринадцать, типичный мальчик из Варшавского гетто, несмотря на светлые волосы. Он рассказал, что прибыл сюда вместе с матерью, а отец, очевидно, жив и находится в Германии в офлаге[401]. Его отец был офицером Польской армии и попал в плен в 1939 г. Помню, звали его Йержик и он много рассказал о родителях. За ним громоздились разноцветные тряпки, перед ним чемоданы, полные различных вещей. Из глаз повзрослевшего раньше времени подростка текли слезы, они заливали худощавое лицо, падая на тряпки и на чемоданы.
Форарбайтер, еврей из Чехии, взмахивал кнутом и кричал: «Шнель, шнель, арбайтен!» – «Быстро, быстро работать!», при этом смотря по сторонам, не находится ли рядом эсэсовец, для того, чтобы предупредить о появившейся опасности. Он подошел к нам, посмотрел на плачущего мальчика и мгновенно намекнул мне взглядом, чтоб я установил с мальчиком, который был моложе меня по возрасту, глубокую душевную связь и помог ему. Я обнял дрожащего юношу и сказал ему: «Успокойся. В лагере не плачут. Здесь есть только ненависть…». Его худое печальное лицо аж посветлело под влиянием моих слов, и он пытался показать, что понял меня, что он большой и равен нам.
Мы немедленно одели его в подходящую одежду, подобрали из груды тряпья и вещей высокие ботинки, которые оказались ему велики, шапку, в которой он выглядел гротескно, как и мы все, в рюкзак запихали пижаму и полотенце для использования в ночное время в бараке. Он быстро изменился, превратившись из маленького мальчика в мужчину, и был с нами до конца уничтожения еврейского народа. Однажды утром ко мне подошел узник по имени Янкеле, спавший рядом с Йержиком, отвел в сторону и взволнованным голосом рассказал, что ночью слышал подозрительные звуки, а потому уверен, что юноша мастурбирует. Он просил меня поговорить с ним и предостеречь, что это плохо для здоровья. Я ответил ему, что если это доставляет парню удовольствие, то пусть его и получает: это единственное удовольствие, которое у него осталось.
3. «Тойт-Лагер» – «Лагерь смерти»
Солнечное утро. На площадке усиливались крики «форарбайтеров», подгонявших узников на работе. Сладкий и
Мы работали на сортировке вещей, вокруг нас были разложены простыни и пустые чемоданы, мы вытаскивали различные предметы и сортировали. На эти простыни мы складывали продукты питания; мешки, заполненные сахаром, мукой, крупами и хлопьями. Иногда мы находили караваи хлеба, масло и гусиный жир.
С наклонного песчаного вала, который отделял рабочий лагерь и лагерь смерти, заключенные спускались парами с носилками из толстых и крепких веток, за ними следовали часовые с оружием на изготовку. Группа приблизилась к нам. Лица носивших были черны от грязи и сажи. Они были в рваных одеждах, от них издалека несло трупным запахом. Один из них сказал на идиш: «Идн, гец ессен! Евреи, дайте есть! В нашем лагере – голод и вокруг нас в лагере только трупы!». Мы погрузили еду на залитые кровью вонючие носилки и дали взятку часовым денежными купюрами, с тем чтобы заключенные могли оставаться с нами некоторое время.