Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 43)
7. Пастор
Наступил вечер, заключенные в бараке уже погасили свечи. То здесь, то там еще шли отдаленные беседы шепотом. Кто-то заорал: «Заткните рты и дайте спать!». Я лежал рядом с Альфредом на красочных постельных принадлежностях, но не мог заснуть, ко мне возвращались страницы моей жизни; я был считаные дни в лагере и никак не мог поверить своим глазам.
Слева от меня на полу лежал человек в цветной пижаме. Он осторожно дотронулся до меня и спросил шепотом: «Пан, откуда Вы прибыли?». Я рассказал ему, что у меня были поддельные арийские документы и я обходил всю Польшу, чтобы найти убежище для семьи.
– Во время поездок в поездах я чувствовал себя уверенней, на всех направлениях, мама и сестры были в Ченстохове на арийской стороне, но случилось несчастье, поляки донесли на моих сестер, и их арестовали – и отвели в участок прямо под Ясной Святой Гурой[407] в Ченстохове. После их ареста я вернулся в Опатов и, несмотря на имевшиеся арийские документы, не увидел смысла жить. Я лежал в кровати и ждал, пока меня не отправят из гетто в лагерь уничтожения.
– Меня тоже привезли сюда, – сказал мне мой сосед.
– Я понимаю, что никто ведь не прибыл сюда по своему желанию.
– Я прибыл сюда с группой детей еврейского происхождения, которые были на самом деле христиане-протестанты.
Я с любопытством уставился на своего собеседника, который рассказывал о протестантах, и не понял, о чем это он…
– О чем Вы говорите, какие дети, какого происхождения? Здесь все евреи, сюда доставляют только евреев…
– Да, но я пастор секты евреев-протестантов.
Я смотрел на него в изумлении, и он объяснил, что он евангелист-пастор еврейского происхождения.
– И Вас тоже привезли сюда, и Вы сидите рядом вместе с нами во всей этой грязи, в неведении, сколько времени Вам суждено здесь прожить?[408]
– Я никак не верю, что мы когда-нибудь выйдем отсюда, – ответил он. – Я прибыл сюда с группой из 25 детей, среди них были по вероисповеданию протестанты, но все они были еврейской национальности. Они были переданы мне родителями с надеждой, что благодаря христианской вере они спасутся. Нас всех доставили сюда. Мои жена и двое детей тоже убиты здесь[409].
– Откуда Вы прибыли сюда? – спросил я.
– В 1941 году я был депортирован из Германии в Польшу, в Страховице[410], в нем я основал рядом с маленькой церковью Дом Сирот для еврейских детей, кому было негде жить.
– Но это не помогло Вам, и Вы, несмотря ни на что, оказались здесь. И какова Ваша работа здесь?
– Я работаю на приемке вещей, как и Вы, только с другой стороны огромной горы вещей. И во время работы я с изумлением наблюдаю за результатами действий Дьявола.
– О каком дьяволе Вы говорите?
– О Гитлере, конечно.
– Для чего это добавление? Достаточно сказать – «Гитлер». Несмотря на факт, что все происходящее здесь одно безумие, никого оно не волнует. Здесь планомерно и систематически уничтожают еврейский народ, и делается это эффективно. В этом безумии Господу не помог тот факт, что он протестантский. Я – неверующий еврей, а Вы – богобоязненный протестант, но оба – здесь, alle gleich[411], мы все равны, все ведомы в одном направлении – к смерти. Это не похоже на период Инквизиции – тогда заявление о переходе в католичество могло спасти евреям жизнь. Здесь же немецкая банда уничтожает нас системно, ей нет разницы, ты из Германии, Франции или какой другой страны Европы, правоверный еврей или католик еврейского происхождения.
– Но я протестант еврейского происхождения, – перебил меня мой сосед.
– Это неважно, пан пастор, что Вы – протестант, нельзя сказать, что здесь убивают за коммунизм, социализм или сионизм, здесь уничтожают нас за то, что мы евреи. Мне, пан пастор, непонятно только одно – как получается, что народы мира молчат и при их молчании уничтожают целый народ. Никто не встает против этого и не подает помощи! Ни один человек не думает взорвать эту фабрику смерти! Никто не знает, что происходит здесь.
– С моей стороны, я молюсь каждый день.
– Вы молитесь? Кому Вы молитесь?
– Вам надо понять, что я верующий протестант.
– Это значит, что Вы молитесь еврею. Если бы Иисус жил бы сейчас, он был бы рядом с нами вместе. Здесь мы бы встретились. Вы знаете, им это не важно, но, наверное, мы здесь все страдаем за него, они не могут простить нам, что мы дали им Иисуса[412]. Мне не важно – Вы еврей протестантского происхождения или протестант еврейского происхождения, мы закончим нашу беседу, дайте мне спать.
Я повернулся к нему спиной и тут же уснул[413].
Назавтра во время построения пастор подошел ко мне и посмотрел на меня тихим взглядом голубых глаз, излучавших сердечную доброту. Он протянул мне тонкую руку и движением, напоминающим благословление молящегося с алтаря, сказал:
– Я прошу у Вас прощения, не хотел Вас обидеть…
– Пан рассердил меня вчера…
– Вы во многом правы, но, как Вы знаете, я так одинок, нет никого рядом со мной…
– Здесь каждый одинок, – ответил я.
– Я ни с кем не обмениваюсь ни единым словом. После работы я возвращаюсь на свое спальное место в барак и к своим мрачным мыслям. Пан, Вы хороший человек, и мне было приятно говорить с Вами. Я бы очень хотел сохранить с Вами хорошие отношения. Кроме того, наши спальные места рядом. Мы можем быть друзьями на несколько дней, что нам еще предстоит прожить.
Он посмотрел на меня глазами побитой собаки: мужчина сорока с лишним лет остался совсем один среди одиноких и жаждал дружбы.
Окруженные вахманами, мы направились к кухне…
8. Седльце
Стояло осеннее теплое утро. Я работал на куче вещей, сортируя их в огромные пакеты и посматривая по сторонам, чтобы видеть, не приближается ли кто-то из эсэсовцев, поскольку боялся быть пойманным во время коротенького перерыва. Из-за кучи вещей, укрывавших от холода, я смотрел на сортировочную площадку, она была полностью пустой. В стороне от этой кучи, рядом с переплетенным сосновыми ветвями забором, отделявшим площадь, куда прибывали обреченные, от площадки для сортировки одежды, находилась нагромождена куча обуви высотой несколько метров. Вокруг нее работали заключенные, которых называли сапожниками. Они отсортировывали обувь по парам. Рядом с ними стоял эсэсовец Зепп, в руках у него был полутораметровый кнут, ударами которого он подгонял узников для ускорения работы. На его красной шее выступили вены от напряжения из-за криков: «Schnell, schnell, arbeiten, faule Bande»! – «Быстро, быстро работать, ленивые бандиты!». По всей площади разносились крики форарбайтеров и эсэсовцев, и работа шла своим чередом.
Неожиданно послышался продолжительный свисток паровоза и возвестил о прибытии в лагерь новой партии депортированных на смерть, эсэсовцы ворвались на площадку и кнутами погнали заключенных на платформу к эшелону, затем сюда пришли украинцы с винтовками. Украинцы выстроились в два ряда по дороге, ведущей от платформы к «лазарету». Подгоняемые эсэсовцами, мы заполнили платформу, на которую с лязгом и громом подали вагоны. Прибыли «красные» с телегой, в которую были впряжены вместо лошадей, на телеге лежали покрывала, которые раздали по одному на каждую пару заключенных. Мы прибыли на платформу еще до того, как состав остановился. «Голубые» были там, как всегда. Поезд остановился. Обычно голоса слышались еще издалека. Маленькие окошечки вагонов, в которых перевозили скот, были прикрыты колючей проволокой. Впервые стояла мертвая тишина и не было слышно человеческих голосов из вагонов, из окошечек не виднелись лица людей. Все молчали, в том числе и эсэсовцы. Форарбайтеры первыми стали давать нам указания грузить сюда уже рассортированное нами. Они полагали, как и мы, что поезд пуст и прибыл для принятия вещей, оставшихся от убитых евреев.
Мите приказал открыть вагоны. Из открывшегося вагона выпала детская рука, и мы внезапно обнаружили, что все вагоны были загружены… мертвецами. Плотная масса обнаженных человеческих трупов взрослых и детей с отчетливыми следами смертельных побоев и пулевых отверстий.
Украинцы, бывшие позади нас, били нас кнутами и винтовками и кричали: «Schnell! Schnell!». Только сейчас мне стало ясно, для чего нам раздали одеяла. Под крики и удары нас заставили выгружать трупы из вагонов и относить их в лазарет. Мы начали вытаскивать отдельные тела из общей кучи спрессованных обнаженных трупов, укладывать на покрывала и тащить в «лазарет». Украинцы избивали нас до полусмерти. Мы не могли защищать лица от ударов, поскольку руки держали покрывала с мертвыми телами.
Добравшись до «лазарета», мы бросали трупы как можно дальше и бегом возвращались за новыми; и снова нас били прикладами и кнутами по незащищенным лицам, а эсэсовец Зепп орал так, что его лицо раскраснелось, как у пьяницы, у него был в руках кнут, сделанный специально для него «Hofjuden»[414]; он сильно бил нас, когда видел, что мы вместо штабелирования бросаем их по краям рва, и таким образом во рву получились полупустые участки. По приказу украинцев и эсэсовцев мы укладывали трупы штабелями, и в их ногах зажигался огонь. Мы не раз ходили по телам, между которыми горел костер.
Я посмотрел на небо, к которому не имел отношения и которому не было никакого доверия. Я видел прекрасное осеннее утро, полное солнечного тепла, и под ногами гора трупов, которая постоянно росла. Рядом со мной пробежали Пастор, Альфред и еще один знакомый, нагруженные трупами.