Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 37)
После нескольких часов ожидания огромная процессия двинулась[374] к железнодорожному узлу в 18 км от Опатова. Тех, кто не могли выдержать этого трудного марша, окружали вооруженные охранники. Они выводили жертву из ряда, укладывали вниз лицом в придорожную канаву, украинец ставил ногу на его спину, приставлял ствол к голове лежавшего и нажимал на спуск. Выстрел. Кровь из пробитого черепа лилась на землю. Надо было продолжать марш: за каждое нарушение порядка было одно наказание – смерть. У многих наших конвоиров-украинцев была деревянная обувь. Когда они видели на ногах у евреев высокие и хорошие сапоги, они отбирали их и давали взамен свои деревянные башмаки.
Перед наступлением вечера нас под брань и смертельные побои втолкнули в вагоны для скота примерно по 120 человек в каждый. С огромным трудом в тесноте пробился к крошечному зарешеченному окошечку вагона. Туман спустился над болотами, а на рассвете перед глазами предстали зеленые поля, реки и озера. Лучи восходящего солнца окрасили красным цветом на горизонте лес, который выглядел до этого фиолетово-серым.
Прекрасным осенним утром люди, зажатые в тесноте вагона, спрашивали снова и снова, видна ли какая-нибудь станция. Вагон трясся на стыках рельсов, и поезд замедлил ход – мы въехали на железнодорожную станцию. На одном из станционных помещений было написано «Седльце»[375]. На маленькой станции стояли люди, ожидавшие поезда. Мы слышали, как они говорили: «Евреи, мыло из вас сделают!».
В вагоне воцарилось мертвое молчание. На лицах людей была видна печаль. Бергер, глубоко верующий еврей с короткой бородой, тронул меня за руку: «Ты видишь, Сэмэк? Ты хотел присоединиться к партизанам и воевать… На чьей стороне? Воевать с ними – с теми, кто ненавидит нас, как немцы? Ты советовал мне отправить детей в лес, чтобы они там спрятались. У кого? У тех, кто при первой возможности убьет их или выдаст в руки немцев в обмен за литр водки? Ты ведь был на арийской стороне, кто тебе помог? Что сталось с двумя твоими сестрами, которые выглядят совершенными арийцами? Все, кто их выдал немцам, были не поляки? Они, поляки, рады тому, что произошло с нами, что нас выгоняют – кто знает, куда…[376]». Он понуро опустил голову и вернулся к своей семье. Поезд остановился на станции. На железнодорожных путях напротив нас стоял такой же поезд.
Поезд вновь остановился, а затем стал двигаться в обратном направлении. Вагоны сильно тряхнуло. Через окно увидел, что большинство вагонов остались на станции и несколько вагонов, в том числе и наш, паровоз медленно толкал на другую ветку. Поезд въехал в узкий лес, деревья буквально касались его. Внезапно внутри леса, на стороне дороги, я увидел бараки и сразу за ними – огромную гору обуви, а на ней и вокруг нее ходящих людей. Неожиданно лес исчез, и мы въехали на пустое пространство, ограниченное колючей проволокой, рядом с деревянным зданием. Территория вдоль платформы была узкой. Вокруг стояли эсэсовцы с плетками в руках. Около забора и вдоль платформы стояли караульные-
Поезд остановился. Двери со скрежетом открылись. И охранники в черных одеждах приказали нам, с криками и бранью, на русском и украинском, выйти из вагонов[378]. Платформа заполнилась множеством людей, семьями, несущими на руках и на спинах свои пожитки, матери обнимали плачущих детей, криками людей, мужей, ищущих своих жен. Всех погнали к открытым посреди забора воротам, подгоняя ударами прикладов и криками: «Шнель! Шнель!».
В воротах стоял вооруженный украинец, внутри – человек с красной повязкой на предплечье, показавшийся мне евреем. Он приказал мужчинам идти направо, а женщинам – налево. Я оказался во дворе около тридцати метров шириной, окруженном бараками. Справа перед бараком был колодец. Весь двор был огорожен забором из сухих коричнево-зеленых кустов.
Я стоял в конце барака среди множества мужчин. Пятнадцать мужчин с красными повязками на рукавах дали нам команду сесть на землю, разуться[379] и связать наши ботинки парами.
Молодой парень в высоких сапогах и ветровке, с цветным платком на шее подошел ко мне. Мне его лицо показалось знакомым, и я спросил его – откуда ты? Он мне задал тот же вопрос. Я перечислил города, где бывал, – Варшава, Опатов, Ченстохова.
– Из Ченстоховы? Как зовут? – он посмотрел на меня с напряженным любопытством.
– Сэмэк Вилленберг, – ответил я.
– Да, это ты, Сэмек! Скажешь, что ты каменщик…
Он отошел от меня, продолжая выдавать шнурки. Когда я огляделся по сторонам, увидел, что все разулись и связывают пары обуви проводами. Я сделал то же, что и они. Эсэсовцы приказали нам раздеться: «Alles herunter nemen!»[380].
На другой стороне площадки стояли женщины перед деревянным бараком, который был слишком мал, чтобы вместить их всех. И они тоже раздевались. Мы наблюдали за находившимися внутри через щель в стенке барака. На земле валялось разбросанное белье и другие вещи, страшный запах стоял в воздухе.
Мужчины начали раздеваться. Они были в страхе, он возрастал с каждой минутой. Украинцы и эсэсовцы подгоняли нас криками: «Schnell, schnell!»[381]. Эсэсовец подскочил ко мне с криком: «Wo ist Der Maurer?» – «Кто тут каменщик?». Я с трудом поднялся на ноги, выпрямился, напрягшись, и расстегнул рубашку, под которой виднелся льняной испачканный разноцветными красками фартук отца, профессионального художника, и предстал перед эсэсовцем. Фартук я надел во время депортации, чтоб было теплее. Эсэсовец ударил меня ногой в спину и направил в барак.
В бараке было темно. Помаленьку мои глаза стали привыкать к темноте, и я огляделся. В нем никого не было. Я заглянул в дыру в одной из деревянных досок и попытался посмотреть, что творится снаружи, на площадке. Мужчины, полностью обнаженные, подгоняемые ударами, исчезли в воротах, обрамленных зеленью. Площадка опустела. Женщины тоже исчезли.
Неожиданно вернули на площадку часть мужчин из тех, кого уже погнали к воротам, и они, осыпаемые градом ударов, собрали тряпье и вещи, относя их за барак. Так продолжалось несколько раз, и каждый раз это сопровождалось жестоким избиением и издевательствами. Когда площадка была уже чистой и на ней не оставалось ни тряпки, украинец[382] с винтовкой на изготовку загнал всю эту группу, в которой было около 50 человек, в пустую часть барака, где я находился, и приказал им усесться на пол. Их лица были в ранах от ударов кнутов, и глаза залиты кровью, кровавые раны покрывали их тела. Украинец, стоявший над ними с направленной винтовкой, смотрел на них равнодушным взглядом. Среди сидевших заметил знакомое лицо – Лолек Бурштейн, он бежал из Варшавского гетто в Опатов, а рядом с ним Хеник (Геник) Гольдман[383] в обнимку со своим отцом. В их глазах отражались страх, тревога и ужас от происходящего. Они не знали, что им предстоит. Я тоже не знал.
Прошло немного времени, мы услышали голоса новых прибывших, и вновь команда «Сбросить всю одежду!», и снова голых людей из барака, где я находился, украинец вывел собирать одежду, они начали собирать одежду тех, кто прибыл из новых транспортов. Через щель я наблюдал, что на площадке все повторилось по новой. Обнаженные мужчины исчезли в конце барака, в барак были загнаны женщины. Время от времени я слышал дикий крик, который означает, что я тогда еще не мог понять: «Grosse Packe!».
Под конвоем украинца группа вернулась в барак. На этот раз их избили гораздо сильнее. Изо ртов у многих текла кровь, их тела были большой раной. Лолек Бурштейн крикнул мне: «Сэмэк, нас убивают!», его лицо превратилось в кровавую маску. Безнадежно посмотрел на меня: «Сэмэк, что с нами будет?». Ни у кого не было ответа. Только я стоял одетый и неизбитый. Только моя обувь осталась на площадке. Дверь открылась, и эсэсовец вызвал всю группу несчастных мужчин, истекающих кровью, и в третий раз приказал собрать тряпье, но назад в барак они уже никогда не вернулись. Эсэсовцы и украинцы повели их под смертным боем по дороге к забору и воротам, туда, где исчезли все предыдущие транспорты. Мертвая тишина нависла над вычищенной площадью.
Спустя считаные минуты в барак вошел мой друг детства Альфред Бем, уроженец Германии, прибывший в наш городок в 30-е годы с родителями – уроженцами Польши и маленькой сестрой[384]. Гитлер изгнал в Польшу всех евреев польского происхождения, проживавших в то время в Германии[385]. Даже после нескольких лет проживания в Польше в его речи ощущался немецкий акцент. Мы подружились с ним после того, как польское отродье атаковало его на улице, на которой я жил: его испорченный польский и иностранный акцент коробили их[386]. Я был старше его на несколько лет и известен тем, что мог себя защитить и дать сдачи. Мне довелось не раз его защищать, и его недруги из числа соседей перестали нападать на него. Я хорошо запомнил его семью – маму, отца, полного и приземистого мужчину, его младшую сестренку, которую защищал от молодых хулиганов.