Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 39)

Сейчас он смотрел на меня в этом бараке, среди окружающих нас мерцающих свечей и заключенных, одетых в пижамы и утренние пальто и поедающих свой настоящий ужин. Мы упали друг другу на плечи, словно мы одни, никого не остерегались, словно никого не было вокруг.

Кто-то дернул меня за ногу – это был Альфред, который вернул меня к действительности. Профессор Меринг сидел на постели и спрашивал меня о судьбе семьи. Я рассказал, что отец бежал из Опатова, где он работал художником-оформителем синагоги перед началом войны. Отец получил от знакомых поляков арийские документы на имя Кароля Балтазара Пенкославского и бежал в сторону Варшавы.

– Ты хорошо говоришь по-польски, – заметил профессор Меринг.

– Пан профессор, у нас дома так говорили, – ответил я.

– Ты с ума сошел, как ты со мной говоришь? Прекрати с этими… степенями…

– Это немного сложно – после стольких лет начать обращаться к Вам без звания, прошу простить меня за все ошибки…

Я спросил его о семье, и он с дрожью и болью рассказал, что его жену убили здесь, в Треблинке. Я хорошо ее помнил, и у меня до сих пор перед глазами стоит ее светлый образ. Она была моей учительницей польского языка в младших классах школы, потом вышла замуж за профессора Меринга.

– У нас была еще маленькая дочь. Ее тоже убили. Я остался совершенно один. Меня вывели из транспорта, и я превратился в узника на «фабрике смерти». Ты – свидетель убийства всего еврейского народа. Чтоб тебе было ясно, я, в прошлом учитель истории, смотрю на это с точки зрения истории, – и он посмотрел на меня взглядом, которого я боялся, когда он говорил со мной с кафедры. Профессор Меринг взял меня за руки, наклонился ко мне и сказал шепотом:

– Вилленберг, ты обязан жить! Ты обязан отсюда бежать!!!

Я посмотрел на него с недоверием. О чем он говорит, что он хочет от меня, как можно отсюда бежать? Я, только прибывший сюда сегодня, не отдавал до конца себе отчета, в какой страшной обстановке оказался.

– У тебя арийская внешность, хороший акцент, и в тебе нет ничего, свидетельствующего, что ты еврей. Ты обязан бежать и рассказать всему миру, что увидел здесь и еще увидишь. Это твое назначение.

Я посмотрел на него, не понимая, что он хочет. Он вернулся на свое место.

После него ко мне приблизилась еще одна фигура в цветной китайской пижаме:

– Ты не узнаешь меня?

– Кто ты?

– Я отец Гарри Гершоновича.

– А где Гарри?

– Он остался на арийской стороне. Я прибыл сюда с женой из Ченстоховы.

Он спросил меня о семье, я вновь рассказал о себе. И так много раз, почти все были из Ченстоховы.

Я точно помню, что Гарри – «сабра», то есть родился в Эрец-Исраэль[389] и вернулся с родителями в Польшу в конце 20-х, мы учились с ним вместе в школе.

Пока мы говорили с Гершоновичем, я заметил ведра у выхода из барака.

– Это туалет, для малой нужды. Ночью нам запрещено выходить из барака, и мы стараемся не портить воздух и справлять нужду только в случае крайней необходимости, когда не можем терпеть.

Я огляделся вокруг себя. Пестрота спальных мест. Спальные места, которые на полу. Горящие свечи освещали пестрое тряпье вокруг, в которое были одеты заключенные. В Треблинке не было нужды стирать одежду: ее всегда было достаточно для смены, брали новую одежду с площадки.

В углу, за цветной бархатной перегородкой, было место Галевского, главного капо лагеря. Там у него стояли кровать и маленький столик. Альфред был его помощником. Галевский стал главным лагерным капо случайно, видимо, благодаря внешним данным (он был рослый, представительный мужчина) и знанию немецкого языка. Это был один из таких щедрых, редких случаев, как и случившийся со мной, когда меня «выдернули» из транспорта и тем сохранили жизнь.

Свечи догорели и погасли, Альфред погасил и последнюю свечу рядом со мной. Казалось, все уже начали засыпать, однако я никак не мог этого сделать, не мог понять, как можно спать вот в таких вот условиях.

Было еще совсем темно, когда свисток заставил меня спрыгнуть с нар. Барак наполнился голосами, люди поднимались со своих спальных мест и готовились к выходу. Все спешили съесть то, что осталось со вчерашнего ужина, и выходили на площадку. Стояла темень. Вахманы, охранявшие барак, разрешили нам зайти в туалет. Он находился позади барака и был обнесен колючей проволокой. Туалет был построен из сборных деревянных балок в виде лестницы над глубокой ямой. Заключенные сидели по обе стороны лестницы на дрожащих балках, постоянно боясь упасть в вонючую яму. Позади заграждения несли охрану вахманы.

Забрезжил рассвет, мы поднялись и построились по пять в шеренги напротив нашего блока. Инженер, бывший старостой блока, проверил количество заключенных и доложил эсэсовцу число людей. Эсэсовец вновь пересчитал людей и, закончив подсчет, произнес слово «zettele»[390], значения которого я не понял. Я знал лишь, что форарбайтер блока вручал ему записку с числом заключенных. По команде эсэсовца мы, все 150 человек, двинулись по пятеро в шеренге в сторону кухни, конвоируемые украинцами с винтовками на изготовку. Я стоял на входе на кухню, там мы получали «кофе» и кусок «хлеба». Там я встретил обитателей и других блоков, среди них многих знакомых из Ченстоховы.

2. Сортировочный двор

После завтрака, состоявшего из жижи в виде «эрзац-кофе», мы вновь разбились на пятерки согласно блокам. Издалека до нас донеслись звуки строевой песни на русском языке, которые усиливались по мере приближения. Из-за забора с колючей проволокой, из леса показалась группа примерно в 50 украинцев, идущих строем, с винтовками в руках. Главный капо и старосты блоков дали нам указание – на железнодорожную платформу. Мы шли туда, окруженные украинцами и эс эсовцами, которые плетьми «дополняли» работу охранников. Прибыв на платформу, мы выстроились по длине забора. Каждый из ответственных по блокам доложил эсэсовцу о количестве людей. Это был тот самый, который днем ранее спросил меня, являюсь ли я строителем. Как мне стало известно, это был Кива[391]. После этого мы промаршировали на большую площадку, располагавшуюся позади барака, в котором мы проживали, и которая была заполнена горами обуви, разбросанной одеждой, чемоданами и заплечными мешками (рюкзаками). Все эти цветные, пестрые вещи представляли собой горы высотой примерно в 10 метров. Вокруг валялись тысячи чемоданов со сломанными замками, имена хозяев были написаны на чемоданах масляной краской.

Меня передали форарбайтеру, еврею-«чеху», прибывшему сюда из Терезиенштадта[392]. Он проинструктировал меня по части работы одним словом: «Сортируй!», то есть вытащи из горы вещей, что позади тебя, очки, ложки, бритвенные приборы, часы, портсигары личного пользования и разложи их в различные чемоданы по сортам. Мы сортировали также личную одежду, обувь и постельные принадлежности мы клали на землю поверх цветного постельного белья. Нужно было тщательно и сразу вытащить все из карманов, удалить с одежды все знаки ее производителей или хозяев, проверить каждую тряпку, не запрятано ли там золото, золотая монета, не зашиты ли там денежные купюры.

Форарбайтер продолжил:

– Нельзя, чтоб отсюда ушло чье-то имя, все должно быть анонимно, чтоб нельзя было установить происхождение этих засранных тряпок. Ты хорошо понял? А сейчас – быстро работать, до того, как я ударю тебя, – в последнем пункте он сразу же показал себя человеком дела, хотя бы для того, чтобы произвести правильное впечатление.

Словно разносчики на персидском рынке, восхвалявшие свои товары, капо и форарбайтеры кричали: «Арбайтен, арбайтен! Шнеллер!» – «Работать, работать! Быстрее!». Большая площадь была наполнена криками. Мы работали в сумасшедшем темпе. Каждый предмет, который попадал ко мне в руки, должен быть рассортирован не только по типу одежды, но и по качеству. Некачественное тряпье мы кидали на особые простыни, связывали в узлы и несли в открытые склады в глубине площадки. Эти белые узлы простирались на сотни метров и создавали своего рода ужасные улицы со стенами из пальто, шуб, пиджаков, платьев и других частей одежды. В убийственном темпе, под сводящие с ума крики форарбайтеров мы сортировали все эти личные вещи. Среди них были различные документы – свидетельства о рождении, дорожные паспорта, деньги, семейные фото, письма близких, свидетельства об окончании школ, университетов, удостоверения специалистов, дипломы врачей.

Так я сортировал очки, ножи, ложки, кастрюли, ножницы, все предметы были положены нами в чемоданы. Мы, замерзшие, работали в бешеном темпе. Внезапно, словно по команде, форарбайтеры стали кричать: «Койрим койрим!»[393] – и все стали двигаться еще быстрее, так что вещи убитых людей стали подлетать в воздух – мы как бы показывали, что здесь работают быстро, что работа горит. И вот со стороны платформы сюда зашел высокий, щеголевато одетый в хорошо скроенную форму, атлетически сложенный эсэсовец. На нем были высокие блестящие сапоги, а на головном уборе из мягкого материала красовался блестящий череп – символ СС. Полное лицо, чувственные губы в ухмылке, издевательский смех, надменно поднятая голова повелителя – Цезаря. Он оглядел площадку, приближаясь к узникам, словно всемогущий повелитель. К нему подбежали капо, оберкапо (старшие капо) и форарбайтеры, встали смирно и скинули шапки с голов. Он смотрел на них с усмешкой, переминаясь с ноги на ногу в блестящих высоких сапогах, как цирковая лошадь или танцор из плохого балета.