Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 34)

В лагере № 2 мы начали организовываться в группы по пять человек. Каждая пятерка имела свою задачу – уничтожение немецких и украинских команд, поджог зданий, создание проходов для бегущих. Все было подготовлено для этой цели: тупые предметы для убийства, дерево для мостов и бензин для поджога. Дата начала восстания была назначена на 15 июня. Ввиду отсутствия возможностей день восстания был отложен, и так происходило несколько раз. Устанавливали разные сроки. Заседания организационной комиссии происходили после того, как нас закрывали в бараках. Когда уже все, усталые от работы и мук, засыпали, мы собирались в углу нашего барака на верхней наре и проводили заседание. Молодежь мы держали в руках, т. к. она рвалась и хотела начинать без плана. Мы решили действовать совместно с лагерем № 1, иначе это было бы самоубийством. В нашем лагере была небольшая группа, не все оказались способны на борьбу. Как я уже сказал, отношение к нам и питание было лучше, чем в лагере № 1. В лагере № 1 находились 700 работников, а в нашем – 300. Работники лагеря № 1 были измождены и, кроме того, страдали от ужасных мучений и издевательств. Наиболее страшные наказания были за торговлю с украинцами. Я был свидетелем, как одного заключенного привязали в жаркий день к столбу за то, что нашли у него кусок колбасы. Ввиду того, что он был достаточно крепок, он выдержал и не выдал украинца. Я должен отметить, что если немцы узнавали о контрабанде среди украинцев, то нещадно били их нагайкой так, что потом те мстили евреям. Таким образом люди быстро сдавались. В этих случаях Франц приводил их к горящим печам (решеткам), нечеловечески издевался над ними, потом добивал и бросал в огонь. Учитывая все это, мы поняли, что лагерь № 1 восстанет. Без него ничего не получится. Мы приготовили все и ждали сигнала[357].

«Жизнь» шла своим ходом. Мрачные мысли не прекращались. Руководству захотелось игр и развлечений. Только этого им не хватало. Они устраивали концерты, спектакли, танцы и принуждали в них участвовать. «Артистов» забирали на несколько часов с работы и устраивали смотры. В воскресенья происходили по расписанию «спектакли», на которые приходили немцы и украинцы. В хорах пели женщины. В состав оркестра входило три музыканта, которых заставляли играть при казнях. Во время движения на работу заставляли петь еврейские песни. Для нового спектакля шили новые костюмы, но спектакля не было – помешал наш заговор и запланированный побег.

С 12 до 13 часов немцы обедали, а евреи тогда находились во дворе перед столовой и были обязаны их веселить песней и музыкой. Те, кто пел в хоре, работали наравне со всеми, единственное только, что в определенные часы они репетировали. Вообще, над оставшейся горсткой узников палачи забавлялись. Они одевали их как шутов и давали им указания, которые даже у нас, измученных, вызывали смех.

Перед воротами нашего барака стоял выбранный немцами еврейский охранник. Его одели по-черкесски: красные штаны, узкий мундир, деревянные патроны на обеих сторонах груди, а также высокая меховая шапка (папаха). Карабин у него был деревянный. Его заставляли выступать клоуном и танцевать до усталости. По воскресеньям меняли его костюм на белый хлопчатобумажный с красными лампасами и шнурами. Часто его сильно напаивали и забавлялись им. Во время работы никому не разрешалось входить в бараки. Он охранял бараки, звали его Мориц, родом из Ченстоховы[358].

Другой такой же жертвой был так называемый «шайсмайстер». Одетый в костюм кантора, он должен был отпустить себе бороду. При себе у него был будильник, висящий на тесемках на шее. Его задачей было смотреть на часы, когда кто-то входил в уборную. Там нельзя было находиться более трех минут. Его звали Юлиан. Он также был из Ченстоховы. Он был владельцем фабрики металлических изделий. Достаточно было на него взглянуть, чтобы прыснуть от смеха. Мориц принимал все их забавы как должное, даже не понимая, насколько жалко он выглядел. Но Юлиан был человеком серьезным и спокойным. Когда немцы начинали с ним играть, он ужасно плакал. Работая при сжигании трупов, он тоже плакал. Уже сам костюм его, вид и занятие вызывали издевки и смех бандитов.

Уже долгое время я работал в лагере № 1, а вечером возвращался в лагерь № 2. Я имел теперь возможность смело и легко договариваться с заговорщиками в лагере № 1. За мной меньше следили и относились хорошо. Случалось, что украинцы давали мне иногда кое-что спрятать, зная, что меня не будут обыскивать. Сам шеф приносил мне пищу и следил, чтобы я ни с кем не делился. Я никогда не подхалимничал. Когда я говорил с Францем, шапки я не снимал. Другого бы он убил на месте, а мне часто говорил на ухо на немецком языке: «Когда говоришь со мной, помни, что необходимо снимать шапку». В таких условиях я чувствовал себя почти свободным и все обсуждал. У меня с собой было всегда несколько людей[359].

Уже давно в Треблинку не прибывали эшелоны. Однажды, работая над воротами, я заметил, что у немцев и украинцев изменилось настроение. Штабшарфюрер[360], около 50 лет, низкого роста, бандитского вида, даже несколько раз уезжал куда-то на автомобиле. Вдруг открылись ворота – и ввели около 1 000 цыган (это был уже третий эшелон цыган), около 200 мужчин, а остальные – женщины и дети. За ними на подводах все их имущество: грязные лохмотья, изорванная постель и другие ничтожные вещи. Прибыли они почти без охраны. Только два украинца в немецких мундирах сопровождали их. Эти двое, что приехали с ними, также не знали всей правды. Они хотели формально все оформить и получить расписку. Их даже не пустили в лагерь, а требования были встречены насмешкой и ухмылкой. От украинцев те узнали, что привели жертвы в лагерь смерти. Они побледнели, не поверили и опять начали стучать в ворота. Тогда штабшарфюрер вышел и передал им закрытый конверт, и с этим они уехали. Цыган, как и многих других, отравили газом и сожгли. Они были из Бессарабии.

Приближались последние дни июля. Жаркие дни. Тяжелее всего было работать при могилах. Оттуда исходил ужасный смрад. Люди, возвратившиеся с этой работы, не держались на ногах. Уже 75 % трупов было сожжено. Необходимо было сровнять все это с землей, чтобы не осталось следов этой кровавой бойни. Пепел молчит. Началась работа по засыпке пустых могил. Засыпали могилы пеплом сожженных, который смешивали с землей, чтобы не было никаких подозрений. Осталось чистое поле, которое нужно было использовать. Это поле огородили колючей проволокой, под засев добавили земли с другого лагеря. Сделали пробу засева на земле, где находился пепел. Земля оказалась плодоносной. Огород был засеян люпином, который красиво разросся. Когда 75 % могил раскопали, все тела сожгли, землю выровняли, засеяли и огородили высоким забором из колючей проволоки и посадили елки. Исполнители были горды и считали, что заслуживают маленького и скромного развлечения. Оно началось таким образом, что ковш экскаватора, выкапывающего наших братьев, перестал работать, его перевернули и подняли вверх, теперь он выглядел как башня, которая гордо стремится в небо. Они стреляли в воздух, после чего началось пиршество. Пили, шутили, забавлялись. Нам тоже кое-что досталось – несколько дней отдыха. Теперь мы уже были уверены, что наша жизнь близится к концу. Оставалось около 25 % могил, и мы являлись единственными свидетелями этого варварства. Все-таки мы держались и с терпением ждали освобождения. У меня была постоянная работа на территории лагеря № 1. Поскольку часть территории лагеря № 2 передали лагерю № 1, то изменилась и принадлежность одной из башен. Ее нужно было разобрать и перенести в лагерь № 1. Работа была поручена мне с моими людьми. Я договорился с товарищами из лагеря № 1 о восстании. После нескольких дней перерыва мы начали откапывать трупы из оставшихся могил и сжигали последние 25 % жертв. Как я уже отметил, жара была ужасная. Каждая могила источала ужасный смрад, когда ее раскапывали. Однажды шутки ради палачи бросили что-то горящее в отрытую могилу. Сразу же оттуда начали вылетать клубы черного дыма, и огонь тлел целый день. В некоторые могилы бросали людей сразу же после удушения газом, тела их еще не успели остыть. Они лежали грудами, так что при раскрытии в жаркий день пар шел как из котла. Однажды при укладывании трупов в решетку заметили руку, поднятую вверх. Все пальцы были согнуты, только указательный палец был поднят вверх и как бы вызывал угнетателей на суд божий. Это был обычный случай, но все же все были поражены. Даже наши палачи побледнели и не отводили взгляда от этой ужасной сцены, как будто в этом всем и правда было проявление высших сил. Рука торчала долго, уже все сгорело, а рука все еще была вытянута вверх и взывала к справедливости. Этот незначительный случай испортил настроение всех палачей на несколько дней.

Я работал в лагере № 1, а на ночь возвращался в лагерь № 2. Я делал забор из березняка. Это был низкий забор вокруг цветника. В этом саду жили звери и птицы. Вокруг было красиво и спокойно. Из дерева были сделаны скамейки для отдыха немцев и украинцев. Здесь была тишина, но, к сожалению, это было место адских заседаний, где говорили только об издевательствах[361].