История говорит, что Революция достигает «перманентности» или хотя бы протяжённости, в то время как восстание «временно». В этом смысле восстание оказывается «пиковым опытом» в противоположность стандарту «обычного» сознания и опыта. Подобно празднествам, восстания не могут происходить каждый день – иначе они не были бы «неординарными». Но мгновения такой интенсивности придают форму и значение всей жизни. Шаман возвращается – ты не можешь вечно стоять на крыше – но всё поменялось, произошли сдвиги и интеграции – разница создана.
Вы возразите, говоря, что это совет отчаяния. А как же мечта анархистов, безгосударственное государство, Коммуна, постоянная автономная зона, свободное общество, свободная культура? Должны ли мы оставить эту надежду в обмен на некий экзистенциалистский acte gratuit[85]? Смысл в том, чтобы изменить не сознание, а мир.
Я принимаю это как справедливую критику. Но тем не менее выскажу два возражения; во-первых, революция сих пор никогда не увенчивалась исполнением этой мечты. Образ этой мечты возникает в момент восстания – но как только «Революция» торжествует и возвращается Государство, мечта и идеал уже оказываются преданными. Я не оставил надежду или даже ожидание перемен – но я не доверяю самому слову Революция. Во-вторых, даже если мы меняем революционный подход на концепцию восстания, спонтанно развивающегося в анархистскую культуру, наша собственная конкретная историческая ситуация окажется не столь благоприятна для такого колоссального предприятия. За исключением напрасного мученичества абсолютно ничего не может выйти из лобового столкновения с терминальным государством, с мегакорпоративным информационным государством, с империей Спектакля и симуляции. Их оружие нацелено на нас, в то время как наше скудное вооружение не находит для себя другой цели, кроме гистерезиса, застывшей пустоты, Призрака, способного задушить каждую искру в эктоплазме информации, общества капитуляции, управляемого образом Копа, и поглощающим оком телеэкрана.
Говоря вкратце, мы не навязываем ВАЗ как эксклюзивную самоцель, заменяющую все другие формы организации, тактики и задач. Мы рекомендуем её, потому что она может обеспечить те же достижения, что и восстание, без необходимости прибегать к насилию и мученичеству. ВАЗ похожа на восстание без прямых столкновений с государством, на партизанскую операцию, которая освобождает некое пространство (земли, времени, воображения), а затем самораспускается, чтобы реформировать где-то⁄когда-то другое место, прежде чем государство сможет сокрушить её. Поскольку государство прежде всего озабочено Симуляцией, а не сущностью, ВАЗ может скрытно «оккупировать» эти места и продолжать свои радостные устремления ещё некоторое время в относительном покое. Возможно, некоторые небольшие ВАЗ существовали в течение всей человеческой жизни, потому что оставались незамеченными, подобно анклавам хилл-билли[86], – поскольку они никогда не пересекались со Спектаклем и никогда не показывались за пределами той реальной жизни, что невидима для агентов Симуляции.
Вавилон принимает свои абстракции за реалии; именно в рамках этой ошибки ВАЗ и может возникнуть. Запуск ВАЗ может включать в себя тактику насилия и защиты, но её главная сила в её невидимости – Государство не может распознать её, так как История не даёт ей определения. Как только ВАЗ оказывается упомянута (представлена, втянута в посредничество), она должна исчезнуть, и она исчезнет, оставляя после себя пустую скорлупу лишь для того, чтобы снова прорости где-то ещё, снова невидимой, ибо неопределяемой в терминах Спектакля. Тем самым ВАЗ представляется превосходной тактикой в эру, когда Государство вездесуще и всемогуще и в то же время изрешечено трещинами и пустотами. И так как ВАЗ – это микрокосм «анархистской мечты» о свободной культуре, я не представляю себе лучшей тактики, которая бы одновременно и работала на достижение цели, и уже использовала некоторые из своих преимуществ здесь и сейчас.
Итак, реализм требует, чтобы мы отказались не только от ожидания «Революции», но и от желания её. «Восстание», да – как можно чаще, и даже с риском насилия. Конвульсии Симулируемого Государства будут «зрелищными», но в большинстве случаев самой лучшей и самой радикальной тактикой будет отказ участвовать в зрелищном насилии, удалиться от места симуляции, исчезнуть.
ВАЗ – это лагерь партизан-онтологистов: бей и беги. Продолжай перемещаться со всем своим племенем, даже если это всего лишь данные в Сети. ВАЗ должна уметь защищаться; но и «удар», и «защита» должны, насколько это возможно, уклоняться от насилия государства, которое уже больше не является насилием в прямом смысле слова. Удар наносится по структурам контроля, в особенности по идеям; защита— это «невидимость», боевое искусство, а «неуязвимость» – «оккультное» искусство в рамках боевых искусств. «Кочевая машина войны» завоёвывает, оставаясь незамеченной, и идёт дальше, прежде чем скорректируют карты. Что же до будущего – лишь автономные могут планировать автономию, организоваться ради неё, творить её. Это операция начальной загрузки. Первый шаг чем-то родственен сатори[87] — осознанию того, что ВАЗ начинается с простого акта осознания.
Психотопология повседневной жизни
Концепт ВАЗ вырастает прежде всего из критики Революции и одобрения Восстания. Первое понятие навешивает на второе ярлык провала; но для нас восстание представляет гораздо более интересную возможность с точки зрения требований психологии освобождения, чем все «успешные» революции буржуазии, коммунистов, фашистов и т. п.
Вторая порождающая сила, стоящая за ВАЗ, возникает из исторического развития, которое я называю «закрытием карты». Последний кусочек Земли, на который не претендовало ни одно национальное государство, был поглощён в 1999 году[88]. Наш век – первый, где отсутствует terra incognita, где нет фронтира. Национальная принадлежность – вот верховный принцип мирового управления: ни одна скала в Южных морях не может оставаться никем не присвоенной, ни одна отдалённая долина, ни даже Луна и планеты. Это апофеоз «территориального бандитизма». Ни один квадратный дюйм Земли не остаётся без полицейского контроля и обложения налогами… в теории.
«Карта» – это абстрактная политическая сетка, гигантская афера, навязываемая кнутом и пряником «экспертного» Государства, пока для большинства из нас карта не становится территорией – уже не «Островом Черепахи»[89], а «США». Однако поскольку карта является абстракцией, она не может покрыть всю землю с точностью 1:1. Во фрактальных сложностях настоящей географии карта видит лишь пространственную сетку. Спрятанные в складках безмерности ускользают от измерительной линейки. Карта не точна, карта не может быть точной.
Итак, Революция закрыта, но восстание – нет. Пока мы концентрируем свои силы на временных «всплесках энергии», избегая всех затруднений, связанных с «постоянными решениями».
И – карта закрыта, но автономная зона открыта. Метафорически она разворачивается во фрактальных измерениях, невидимых для картографии Контроля. И здесь нам следует ввести понятие «науки» психотопологии (и психотопографии) в качестве альтернативы «науке» надзора и картографирования Государства и «психическому империализму». Только психотопография способна чертить карты 1:1, так как лишь человеческий разум в достаточной мере сложен для моделирования реальности. Но карта масштаба 1:1 не может «контролировать» эту территорию, поскольку она внешне ей идентична. Она может использоваться лишь для того, чтобы предложить (в смысле указать на) некоторые характерные особенности территории. Мы ищем «пространства» (географические, общественные, культурные, воображаемые), обладающие потенциалом расцветать в форме автономных зон – и мы ищем времена, где эти пространства относительно открыты либо по недосмотру Государства, либо потому, что им как-то удалось остаться незамеченными картографами, или ещё по какой-либо причине. Психотопология – это искусство лозоходства в поисках потенциальных ВАЗ.
Закрытия Революции и карты – это, однако, единственные исходящие из отрицания источники появления ВАЗ; но необходимо сказать многое и об их позитивных источниках. Одно лишь противодействие не может обеспечить энергию, необходимую для «проявления» ВАЗ. Восстание должно быть также восстанием за что-то.
1. Во-первых, можно говорить о естественной антропологии ВАЗ. Нуклеарная семья – это основная ячейка общества консенсуса, но не в случае ВАЗ. («Семьи! – как я ненавижу их! Скряги любви!» – Жид[90].) Нуклеарная семья с её сопутствующими «эдиповыми мучениями», как кажется, является изобретением эпохи неолита, ответом на неолитическую «сельскохозяйственную революцию» с навязанными ею нуждой и иерархией. Палеолитическая модель одновременно и более первозданная, и более радикальная – человеческое стадо. Такая типичная кочевая или полукочевая праобщина охотников/собирателей состоит из примерно 50 человек. В рамках более крупных племенных обществ эти группы представлены кланами или объединениями, такими как общества инициации или тайные союзы, сообщества воинов или охотников, женские и мужские союзы, «республики детей» и т. п. Если нуклеарная семья была порождена нуждой (и оборачивается скаредностью), то родовая община порождена изобилием – и оборачивается расточительностью. По мнению генетиков, семья закрыта из-за мужского обладания женщинами и детьми, из-за иерархической тотальности аграрного/индустриального общества. Праобщина же открыта — не для всех, конечно, но для группы единомышленников, для новых членов, связанных узами любви. Такая группа является не частью более крупной иерархии, а скорее, частью горизонтальной структуры обычаев, расширенного родства, договорённостей и союзов, духовной приверженности и т. д. (Даже сейчас общества американских индейцев сохраняют определённые аспекты такой структуры.)
