Коллектив авторов – Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года (страница 84)

Но в текущем, промежуточном плане нет никаких причин, по которым экономика должна или не должна расти. Каждая ситуация конкретна и сводится к конкретному вопросу: «Стоит ли расти в соответствии с этим новым курсом? Стоит ли продолжение следования старому курсу этих сложностей?»

Стулья уберегали нас от больших щелей и грязи на полу – но если у нас нет грязных полов и есть радиаторное отопление – зачем нам стулья?

Это деликатный подход, который нам, американцам, постичь нелегко: мы всегда предпочитаем делать побольше и получше, или перескакиваем на что-то новое, или уцепляемся за старое. Но когда люди привычны к своему знанию о том, ради чего они сдают в аренду свои руки, когда они в курсе производственных операций и отдачи, когда им не нужно доказывать что-то в конкурентной борьбе, тогда они просто заняты, так сказать, оцениванием соотношения средств и целей. Все они в этом случае – эксперты по эффективности. И тогда они на удивление быстро могут найти новую концепцию самой эффективности, совсем не похожую на ту, которой пользуются инженеры Веблена[83]. Когда они могут сказать: «Было бы эффективнее делать это таким образом», а потом продолжить: «А ещё эффективнее будет вообще забыть обо всём этом».

Эффективный для чего? Для образа в жизни в целом. Во все времена достойные люди пользовались этим критерием для отсеивания: «Мы так не делаем, даже если это удобно или прибыльно». Но они уверенно и изобретательно обдумывают это: «Давайте займёмся этим, это нам подходит. Или давайте воздержимся и упростим, это будет задержка и отставание».

Предположим, что один из мастеров в свои два месяца индивидуального труда занялся разработкой эскизов для мебели и, изучив мебель у японцев, решил обходиться без стульев. Такая проблема может повлечь жёсткую борьбу в национальной экономике, когда одно цепляется за другое.

Экономика, как и любая экономика машин, стала бы расти, поскольку она создаёт излишки. Она бы доросла до изысканности. Ярким примером является японский способ. Они покрывают пол толстыми моющимися циновками и обходятся без стульев и полового покрытия. Загромождать комнату мебелью для них слишком хлопотно. Но щедро тратить многодневные усилия на вырезание крошечной канавки на обратной стороне профиль-ручки перегородки-сёдзи – это для них не хлопотно. Они обходятся без обивки, но с большой тщательностью расставляют цветы. Они не воздвигают постоянных перегородок в комнате, потому что виды занятий в жизни всё время меняются.

Когда производство становится неотъемлемой частью жизни, труженик становится художником. Художник по своему определению следует за окружающей обстановкой и находит в ней новые возможности выражения. Его не ограничивает ни то, каким способом всегда делались и делаются определённые вещи, ни даже то, что делаются именно эти вещи. Наши промышленники – и даже компания IBM – в настоящее время очень сильно озабочены тем, как бы заполучить «креативных» людей, они организуют психологические исследования, чтобы узнать, как взрастить «атмосферу креативности»; но они не вполне учитывают ужасную вероятность того, что истинно творческие люди могут посоветовать им закрыть своё производство. Ведь они хотели бы использовать творчество как раз так, как его не следует использовать, ибо это процесс, который сам творит свои собственные цели.

Временная Автономная Зона

Хаким Бей

Пиратские утопии

Морские разбойники и корсары XVIII века создали «информационную сеть», охватившую земной шар: примитивная и нацеленная в первую очередь на нелегальный бизнес, эта сеть, тем не менее, превосходно работала. На всём протяжении этой сети были разбросаны острова – отдалённые укрытия, где корабли могли запастись водой и провиантом, сбыть свою добычу в обмен на предметы роскоши и первой необходимости. Некоторые из этих островов служили поддержкой для «международных сообществ», целых микрообществ, осознанно живших вне закона и решительно настроенных продолжать такую жизнь, пусть и короткую, но весёлую.

Несколько лет назад я просмотрел большое количество вторичных источников – литературы о пиратстве, в надежде найти исследование об этих анклавах – но, как оказалось, ни один историк пока что не счёл их достойными анализа. (О них упоминали Уильям Берроуз, а также ныне покойный британский анархист Ларри Лоу – но никаких систематических исследований не проводилось.) Я вернулся к первоисточникам и разработал свою собственную теорию, некоторые аспекты которой будут обсуждаться в этом эссе. Я назвал эти поселения «пиратскими утопиями».

Недавно Брюс Стерлинг, один из ведущих представителей киберпанковской фантастики, опубликовал роман о недалёком будущем, основанный на допущении, что упадок политических систем приведёт к децентрализованному разрастанию экспериментов в образах жизни: гигантские корпорации, которыми владеют рабочие, независимые анклавы, посвящённые «цифровому пиратству», зелёно-социал-демократические анклавы, анклавы нульработы, освобождённые анархистские зоны и т. д. Информационная экономика, поддерживающая такое разнообразие, называется Сетью; а анклавы (и заглавие самой книги) – Острова в Сети.

Средневековые ассасины основали «Государство», состоявшее из сети удалённых горных долин и замков, разделённых тысячами миль, стратегически неуязвимых для вторжений, связанных информационными потоками тайных агентов, «государство», находившееся в состоянии войны с любыми властями и посвятившее себя одному только знанию. Современные технологии, кульминацией которых стали спутники-шпионы, делают такой вид автономии романтической мечтой. Нет больше никаких пиратских островов. В будущем эта же технология – освобождённая от всякого политического контроля – могла бы сделать возможным целый мир автономных зон. Но пока эта концепция остаётся именно научной фантастикой – чисто умозрительным построением.

Обречены ли мы, живущие сейчас, никогда не испытать автономии, никогда не ступить на мгновение на клочок земли, где правит одна лишь свобода? Низведены ли мы лишь до ностальгиии по прошлому или по будущему? Должны ли мы ждать, пока целый мир не освободится от политического контроля, прежде чем хоть один из нас сможет претендовать на знание свободы? Логика и эмоции объединяются в осуждении такого предположения. Разум утверждает, что нельзя бороться за то, чего не знаешь; а сердце восстаёт против столь жестокой вселенной, которая взвалила такие несправедливости лишь на одно наше поколение во всём человечестве.

Заявить: «Я не стану свободным, пока не окажутся свободными все люди (или все разумные существа)», – всё равно что провалиться в некую нирвану-оцепенение, отречься от нашего человечества, посчитать себя неудачниками.

Я верю, что экстраполируя эти истории об «островах в сети» из прошлого и будущего, мы можем собрать свидетельства, чтобы предположить, что некий вид «свободного анклава» в наше время не только возможен, но и существует. Все мои исследования и рассуждения выкристаллизовались вокруг понятия ВРЕМЕННОЙ АВТОНОМНОЙ ЗОНЫ (далее упоминаемой в виде аббревиатуры ВАЗ). Несмотря на её синтезирующую силу для моих собственных мыслей, я, однако, не считаю, что ВАЗ должна восприниматься как нечто большее, чем эссе («попытка»)[84], предположение, почти поэтический образ. Несмотря на периодический рантеровский энтузиазм моего языка, я не стараюсь выстраивать политическую догму. На самом деле я сознательно отказался от определения ВАЗ – я кружу вокруг этого образа, обстреливая его исследовательскими лучами. В конечном счёте, ВАЗ – почти что самоочевидна. Если фраза становится ходовой, её без проблем будут понимать… понимать в действии.

В ожидании Революции

КАК ТАК ПОЛУЧАЕТСЯ, что «перевернувшийся вверх дном мир» всегда ухитряется выправлять сам себя? Почему за революцией всегда следует реакция, словно времена года в аду?

Восстание, или латинская форма инсуррекция, – слова, использующиеся историками для обозначения неудавшихся революций, движений, которые не укладываются в ожидаемую кривую движения, в одобренную консенсусом траекторию: революция, реакция, предательство, образование более сильного и ещё более репрессивного государства – вращение колеса, возвращение истории снова и снова к своей высшей форме: вечному сапогу на лице человечества.

Не преуспевая в следовании по этой кривой, восстание предлагает возможность движения вовне и за пределы гегельянской спирали того «прогресса», который по сути своей не более чем скрытый порочный круг. Surgo – подниматься, вставать. Insurgo — поднимать (ся), восставать. Операция информационной загрузки. Скажите «пока» этой убогой пародии на кармический цикл, «пока» исторической тщетности революций. Лозунг «Революция!» – был набат, а стал яд, вот такая мутация, пагубная псевдогностическая ловушка судьбы, кошмар, где без разницы, как мы боремся, – мы не убежим из этого злого Эона, от этого инкуба Государства, одного Государства за другим, где каждыми «небесами» правит ещё более злой ангел.

Если История ЕСТЬ «Время», как она заявляет, то тогда восстание – это момент скачка вверх и за пределы Времени, нарушающий «закон» Истории. Если Государство ЕСТЬ История, как оно заявляет, то тогда инсуррекция – это запретный момент, непростительное отрицание диалектики – вскарабкивание по шесту вверх из дымохода, шаманский приём, проведённый под «невозможным углом» к вселенной.