Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 50)
Если исходить из статистики, то, скорее всего, этот сценарий и осуществится. На долю тех, кто симпатизирует мелким оппозиционным и неоппозицонным партиям, остается 12–14 % голосов. Всерьез повлиять на распределение мест они, кажется, не смогут. Что касается адекватности, то с самими политическими пристрастиями в России не все так определенно. Политика у нас понимается как власть, а власть понимается как кремлевская власть. Сфера политического очерчена этими границами и соответствующим образом структурирована. Поэтому, наверное, политические пристрастия населения будут отражены неполно, но надо учитывать и неопределенность этих пристрастий.
Долгое время считалось, что думские выборы — промежуточный этап. Сейчас, кажется, все наоборот: нынешнее голосование во многом важнее мартовского. Но не все так просто с фигурой Путина. Когда мы задаем вопрос: «Одобряете ли вы его действия на посту президента?» — 82 % населения говорят, что одобряют. Когда мы спрашиваем: «Доверяете ли вы ему?» — утвердительно отвечают 52 %. Когда спрашиваем: «Одобряете ли вы его в каждом действии?» — показатель снижается до 32 %. Хотя Путин — фигура отчасти виртуальная, многое зависит от того, какие конкретные действия он совершает. Интрига этих выборов закончена, но это не значит, что не начнется интрига после выборов. Разбор полетов начинается, как правило, после.
Не исключаю, что окончательное решение не принято, поэтому работают несколько сценариев сразу. За этими сценариями стоят какие-то группировки во власти, а также люди, интеллектуально обслуживающие эти группировки. Идет соревнование разных проектов.
Очень редко в истории России мы имеем дело с реальной критикой власти. Мы имеем дело скорее с брюзжанием, неким брожением людей, во многом от власти зависящих, но в то же время всем недовольных. Соединение чувства людей, ощущающих себя заложниками власти, и брюзжания, раздражения — это очень характерный для нас политический климат. Бóльшая часть населения России недовольна тем, что показывают по телевизору, но каждый день по три-четыре часа тратит на просмотр телепрограмм (а в выходные — по пять часов). Во-первых, нет сложившихся традиций реальной критики власти: у нас некритичное общественное сознание. Во-вторых, нет структурированного публичного поля, где можно было бы эту критику представить. Наконец, нет независимых политических движений, партий, клубов, которые могли бы превратить недовольство в реальный политический механизм, влияющий на настроения широких групп, на выборы, на другие политические процессы. Строго говоря, в России мы имеем дело не с собственно политикой, а с придворной политикой — политикой при дворе тех, кто и без того уже правит. У нас все люди осознают себя как-то к этому двору причастными: одни с чувством благодарности, другие с чувством отвращения.
Болевой порог: чего боятся россияне
Впервые: E-xecutive. 2009. 30 ноября (https://www.e-xecutive.ru/finance/novosti-ekonomiki/1193971-bolevoi-porog).
Силовики, изо дня в день причиняя вред соотечественникам, добрались до черты, после которой начнут встречаться с сопротивлением наиболее успешных россиян. Смерть юриста Сергея Магнитского стала шоком для тех, кто думал, что сума и тюрьма — это не для него. Об отношении граждан РФ к людям в погонах «E-xecutive» беседует с социологом Борисом Дубиным.
В московской тюрьме погиб юрист Сергей Магнитский. В архангельской погибает академик Павел Сидоров. Вина обоих не доказана. Суда в обоих случаях не было. Идет следствие. Невыносимые условия содержания — это и есть метод следствия. По-другому российские следователи работать не умеют. Мы знаем о Магнитском и Сидорове, потому что они — юрист и академик. Мы не знаем о тысячах других жертв, потому что эти жертвы — не юристы и не академики. Российская правоохранительная система анахронична по отношению к тем задачам, которые сформулированы в президентской публицистике. Созданная в другой стране и для выполнения других задач, наследница «Архипелага» дожила без каких-либо реформ до 2009 года. Как российское общество воспринимает силовую систему России? Об этом «E-xecutive» рассказывает руководитель отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады Борис Дубин.
Думаю, на самом деле Россий не две, их больше, и они живут в своем времени, пространстве, по своим правилам и т. д. В свое время Анна Ахматова говорила, что есть Россия, «которая сидит, и которая сажает», сегодня такого разделения вроде бы уже нет. Однако, как мы знаем, число людей, находящихся в заключении, в России значительно больше, чем в большинстве других развитых стран. Это говорит о репрессивном характере российской власти, государственности и, к сожалению, об особенностях социальной жизни, нравов населения в сегодняшней России. То, что в своих программных документах первые лица страны принимают желаемое за действительное и рассуждают о том, как хорошо было бы устроить в России то, это и еще что-то, в представлениях, близким к маниловским, — это факт, причем факт удручающий. Значит, у власти существуют такие же представления о российском человеке, об обществе, о повседневной социальной жизни. Видимо, правители России крайне скверно представляют себе страну, в которой живут, и традиция российской власти, о которой в свое время сказал Юрий Андропов, продолжает быть актуальной для сегодняшней России.
Он сказал: «Мы не знаем общество, в котором живем». Как выяснилось в самые ближайшие годы после того, как эта фраза была сказана, правители действительно очень плохо знали страну, в которой жили. В этом смысле официальная идеология в России сегодня работает так, как она работала в СССР. Ситуация в стране, в том числе с состоянием законности, с правонарушениями, с жесткостью норм и жестокостью наказаний, с крайне дурным их исполнением, такова, что это — другая страна, далекая от мечтаний и благожелательных высказываний первых лиц государства.
В точном смысле слова перенесение ситуации 1937 года на 2009 год невозможно. Нынешняя система не работает как репрессивная. Она, скорее, рассчитывает на равнодушие населения, чем целенаправленно бьет по группам, народам, классам, слоям населения, которые могли бы составить ресурс сопротивления или будут недостаточно надежной опорой в ситуации трудного исторического перехода, ситуации всеобщей мобилизации. Нынешний режим не мобилизационный, он демобилизационный, поскольку заинтересован в том, чтобы население ни во что не втягивалось. Надо сказать, что бóльшая часть населения РФ вполне отвечает таким пожеланиям. При этом использование репрессивных методов, насилия в самых разных его формах, тех или иных разновидностей спецопераций, характерных именно для работников секретных служб, актуально потому, что эти методы унаследованы теми группами, из которых в последнее десятилетие формируется управляющий слой России. Из силовых корпораций состоит бóльшая часть политического класса, и прежде всего слой людей, которые непосредственно принимают решения и их исполняют. Сохранение в их арсенале такого рода тактик, инструментов указывает не только на происхождение нынешнего режима, но и на некоторые его принципиальные черты. Это черты полицейского государства. Нельзя в полной мере назвать нынешнее государство России полицейским, но многие важные элементы такового в современной России сохраняются — и в первую очередь произвол власти, причем на всех уровнях, по любому адресу и безразлично, по какому поводу.
Исследования показывают, что отношение общества к милиции и к суду плохое вот в каком смысле: ни милиции, ни суду большинство россиян не доверяет. В России имеет место недоверие большинства практически ко всем институтам, в числе которых суд, милиция, прокуратура, политические партии, профсоюзы, средства массовой информации… Это характеристика состояния общества, политической культуры россиян, характеристика того режима, который был выстроен. «Общество» в данном случае, конечно, термин неточный. Я бы вообще предпочитал говорить о «социуме», то есть о некотором явлении, которое в строгом смысле слова обществом не является, потому что в нем отсутствуют субъекты общественного выбора, субъекты действия и ответственности за него, за его последствия. Если страна пассивно адаптируется к режиму — такое состояние не назовешь обществом, это другое социальное состояние.