Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 34)
«Но верните нам сверхсимвол, потому что мы тогда были…»
Да. Нужна легенда о великой державе. А кто ее может в этом смысле удержать? Совершенно не случайно, что первые шаги тут же, в 2000–2001 годах, были сделаны новым президентом именно в эту сторону. А как иначе?
Нет, мне кажется, что все-таки при таком слабом, если вообще хоть каком-то существовании элит в России, при их таком слабом авторитете, скорее, наоборот — подсос снизу и разрешение на это, которое дается сверху. Когда говорят слова: «Мочить в сортире», — совершенно понятно, что это разрешение на определенный тип отношения к людям, с которыми ты воюешь. И это моментально выключает <понимание> то, что это, вообще говоря, граждане твоей же страны. И за что вы воюете?
Но если дано такое разрешение, это дает совершенно другую картину мира, другое самосознание человеку, другое ощущение от того, что «Да, я потерпел от реформ начала 1990-х годов, зато я наследник великой державы, и у меня во какой вождь. Где еще такой?»
Ну, интерес-то ведь к определенной истории.
К советской, во-первых. Лучше, если она будет мундирная, и лучше, если это будет мундир чистый, вычищенный, без пылинки.
Ну да. И лучше, если это будет голод, переселение народов, ГУЛАГ, плен и то, что потом за плен бывало, и так далее, и так далее. Да, но нельзя сказать, что население об этом не знает. Знает. Но это не вписывается в большую картину. Поэтому знает, но предпочитает отодвинуть в сторону.
Да. И в этом смысле и вождя сделать не ответственным за голод, уничтожение целых народов, ГУЛАГ…
Ну, про царя уж кто теперь помнит?
А я, по правде сказать, не вижу тех способов, с помощью которых можно было бы тогдашнее прицарское мышление передать нынешнему. Уж столько с людьми сделали, столько вытоптали из памяти, столько разрушили. Поэтому…
Я бы сказал, фигура-то увенчивает здание, да? Важно ведь, что еще и здание сохраняет.
Ну как нет? Институты силовые куда-нибудь девались?
Был один дом на площади Дзержинского, а теперь три на Лубянке, да?
Да, авторитет элит нулевой, но авторитет первых лиц — громадный.
С какой стати? При этом когда задаются вопросы (мы их постоянно задаем): «А вот в этой области какие успехи?» — «Да нет никаких успехов». — «А одобряете вы деятельность правительства?» — «Нет, не одобряем».
Да. В этом смысле, конечно, это остатки контура когда-то великой державы или легенды о великой державе. В этом смысле вождь, обозначая фигуру вождя, конечно, обозначает престиж великой державы, победительницы, страны, глава которой сидел за одним столом с главами других крупнейших глав мира.
И, в общем, переигрывал их и в каких-то моментах диктовал им некоторые условия и что-то на этом чрезвычайно серьезно получал. При этом, конечно, бóльшая часть нынешнего российского населения предпочитает не знать, что за этим за всем стояло, да? «Знаете вы о том, что вот там по секретным приложениям к германо-советскому пакту, в частности, Молдова была отдана под Советский Союз?» — «Нет, — 60 процентов говорит, — ничего не знаем про это вообще».
Да. Вообще ничего про это не знают.
«И как вы относитесь тогда к инициативе молдавского руководства объявить этот день Днем?..» — «Отрицательно относимся. Какое же это завоевание? Наоборот, это освобождение». Вот как пишется эта история и как в ней завязывается одно за другое, желание великой державы за желание победы, победа — за фигуру главного вождя. Что всегда важно в таких случаях, когда строятся такие выгородки, такие экраны, — понять не только то, чтó он показывает, а что он скрывает. И вот здесь очень важно, чтó он скрывает. Он скрывает плен первых месяцев, первых лет войны, в том числе добровольный. Огромный по масштабу.
Да. Он скрывает власовскую армию и гигантское сопротивление, которое было советской власти.
Именно-именно. Он скрывает поведение армии-победительницы на территории Европы, особенно на территории Германии, и так далее, и так далее.
Конечно-конечно. И где оказался вождь в первые недели войны.
Поэтому, конечно, эта история строится. Конечно, она строится в интересах той власти, которая заказывает музыку.
Но! Эта постройка встречает очень большую поддержку населения. Иначе говоря, вот этот трафарет, как на старых южных пляжах, да? Вот мы все здесь за столом сидим.
Во всех отношениях, во всех отношениях.
Конечно.
Да. Запрет на профессию.
Конечно.
В том числе. Это требует, конечно, все-таки большой взрослой жесткости по отношению к себе и к тому, что ты наделал.
Да. И, в общем…
Ключевое слово здесь, конечно, «ответственность». Желание избежать ответственности, и социологи сегодня видят это у большинства россиян не только в отношении к собственной истории, а в отношении к настоящему. Меня как бы нет здесь. Вот как бы нет, и всё. Не знаю, затрудняюсь с ответом. У меня нет ответа на этот вопрос — и всё. Меня здесь нет. Как в московском метро, да? Если удалось сесть, тут же закрывай глаза — всё, тебя нету.
Всё, тебя нету, и тех, кто вокруг стоит, тоже нету. Вот и всё. Это очень серьезная вещь, это говорит, конечно, о большой какой-то социальной, политической, может быть даже исторической, усталости человеческого материала. Человек говорит: «Не хочу. Вот не хочу, и всё. Не вяжитесь ко мне со всем этим — не хочу ни за что отвечать, не хочу ни в чем участвовать. Отвяжитесь».
«В конечном счете, конечно, делайте, что хотите, только не говорите мне то, что вы сделали и чего вам это стоило. Вот этих подробностей не нужно».