Коллектив авторов – Пушкин и финансы (страница 46)
Все эти атаки были не совсем безосновательны, ибо неизбежно– всякая, хотя бы самая благодетельная, реформа имеет и теневую сторону. Не случайно даже Вяземский еще в 1824 г. писал Пушкину: «Петербургская литература так огадилась, так исшельмовалась, что стыдно иметь с нею дело. Журналисты друг на друга доносят, хлопочут только о грошах и то ищут их в грязи и заходах»[677]. Для многих литераторов, действительно, гонорар, «презренный металл», стал неизмеримо преобладать над творческим вдохновением. В 1834 г. Белинский, горячий сторонник нового направления, зло иронизировал по поводу того, что «Воейков пуще всего хвалит Александра Филипповича Смирдина за то, что он дорого платит авторам»[678]’ ХIХ. Отсюда появлялась страсть к наживе, а последняя зачастую порождала самую обыкновенную нечистоплотность в поступках. Если, как мы видели выше, книгопродавцы подчас пускались в весьма сомнительные спекуляции, то и многие литераторы оказались повинны в том же.
Булгарин однажды заключил условие со Смирдиным, согласно которому обязался за 30 тыс. руб. поставить ему книгу с лондонскими картинками. Но, как оказалось, последние выполнены были безобразнейшим образом в Лейпциге. Смирдин попытался протестовать, стал разбирать договор и тут только убедился в том, что Булгарин мошеннически обошел его: в условии вместо слова «Лондон» значилось «за границей»[679]. Через много лет, рассказывая об этом происшествии П. В. Анненкову, Смирдин со слезами на глазах восклицал: «Я напишу свои записки, я напишу „Записки книгопродавца“!» В другой раз тот же Булгарин обманул Лисенкова, запродав приобретенные им сочинения и другим книгопродавцам[680].
Подобных случаев было много, и хотя они представляли собою печальные и совершенно неизбежные исключения, но многие склонны были по ним судить о целом. Если Раич дал волю своему негодованию только уже после смерти Пушкина, то иные высказывали ему в лицо свои взгляды на события, ответственность за которые возлагалась всецело на него.
Известно, что действие равно противодействию. Все эти нападения побуждали Пушкина к декларативной защите своей позиции – в частных беседах, в письмах к друзьям и официальным лицам и, наконец, в печати. Приведем для иллюстрации забавный эпизод.
Вскоре после возвращения из ссылки Пушкин давал богатый обед в ресторане Доминика. Вошедший лейб-гусар, граф Завадовский, саркастически заметил по этому поводу:
– Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник.
– Да ведь я богаче вас, – возразил поэт, – вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревни, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки [681].
С величайшей настойчивостью, на которую Пушкин был способен, он пропагандировал свою идею. Известное письмо его к А. И. Казначееву, от 25 мая 1824 г.ХХ, носит характер настоящей декларации по этому вопросу:
Ради Бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским тщеславием рифмача или как на отдохновение чувствительного человека. Оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость. Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить. Вы знаете, что только в Москве или ПБ. можно вести книжный торг, ибо только там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2000 в. от столиц. Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалование чиновника, но как паек ссылочного невольника. Я готов от него отказаться, если не могу быть властен в моем времени и занятиях[682].
Ту же мысль, высказанную в обращении к официальному лицу, Пушкин настойчиво повторял и в переписке с друзьями. «Были бы деньги, а где мне их взять? – писал он брату в самом начале 1824 г. – Что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Mais pourquoi chantaistu?XXI На сей вопрос Ламартина отвечаю: я пел, как булочник печет, портной шьет. лекарь морит – за деньги, за деньги. Таков я в наготе своего цинизма»[683]. Через несколько времени, 8 февраля, в письме к А. А. Бестужеву: «Радуюсь, что мой Фонтан шумит. Впрочем, я писал его единственно для себя, а печатал, потому что деньги были нужны»[684]. И ровно через месяц, Вяземскому: «Я пишу для себя, а печатаю для денег»[685].
Видимо, мысль эта владела поэтом глубоко и постоянно. Через десять лет, в апреле 1834 г., в письме к М. П. Погодину, Пушкин повторил ту же фразу: «Пишу много для себя, а печатаю поневоле и единственно для денег»[686].
Во всем этом очевидное смешение понятий. Едва ли Пушкин мог убедить кого-нибудь в том, что он пишет ради заработка, но в утверждении, что он печатает для денег, он был более искренен. Выше мы видели, как много внимания уделял Пушкин торговой стороне своих литературных предприятий, как радел о своих доходах, всячески стараясь повышать их.
Та настойчивость, с которой Пушкин повторял мысль о материальной заинтересованности в своих письмах и даже в стихах (например, в «Разговоре поэта с книгопродавцем»), объясняется, конечно, мотивами полемическими, Пушкин защищал не столько себя самого, сколько агитировал за укрепление авторского гонорара вообще.
Между тем высокое вознаграждение за литературный труд неизбежно влекло за собою еще большее повышение стоимости книги, которая, при новых условиях, должна была оплатить не только себя, но и автора, и издателя, а чаще всего еще и посредника-книгопродавца. Любопытно отметить, что и сам Пушкин в дружеской переписке шутливо жаловался на цены своих сочинений. Писателю Н. И. Хмельницкому, организовавшему библиотеку в Смоленске, он писал: «Я бы за честь себе поставил препроводить сочинения мои в Смоленскую Библиотеку, но вследствие условий, заключенных мною с петербургскими книгопродавцами, у меня не осталось ни единого экземпляра, а дороговизна книг не позволяет мне и думать о покупке»[687]. Другой раз он просил Плетнева: «Пришли мне, мой милый, экз. 20 Бориса для московских прощалыг, не то разорюсь, покупая у Ширяева» [688].
Если Пушкин шутил, то журналисты далеки были от шуток. Вслед за другими газетами и журналами, нападавшими на Пушкина за дороговизну его изданий, сказала, наконец, свое слово и «Северная пчела», особенно негодовавшая по поводу 5-рублевых «Онегинских» книжек[689]. А в 1835 г., когда Смирдин приступил к изданию «Поэм и повестей» Пушкина в двух томах, стоивших 20 руб., «Северная пчела» саркастически замечала по этому случаю: «Хотя, конечно, нельзя назвать дешевым издание двух томов посредственной величины, продающихся по 20 рублей; но в сравнении с прежнею непомерною ценою поэтических брошюр, его составляющих, эта цена очень умеренна»[690].
Соответственно росли аппетиты и других литераторов. Цены пушкинских сочинений только вначале представляли собой исключение. Очень скоро другие издатели стали равняться по ним. Приведем несколько цифр. «Стихотворения» Баратынского стоили 10 руб., его же «Эдда и Пиры» – 5 руб., Козлова «Чернец»– 5 руб., пьесы Кукольника по 10 руб., три маленькие повести Павлова– 8 руб., «Ледяной дом» Лажечникова– 20 руб. Не отставали и те поэты и писатели, которые отнюдь не могли похвастать славой и блеском своих имен. Поэма В. Н. Олина «Кальфон» продавалась по 5 руб., «Восточная лютня» А. А. Шишкова– 6 руб. и т. д., и т. д.
В литературных кругах эти высокие цены вызывали сильное беспокойство и недовольство, причем первопричину всего видели, конечно, не без оснований, в Пушкине. В 1829 г. в «Северной пчеле» некто, скрывшийся под псевдонимом «Никодрас Крипсов»[691], иронизировал:
«А. С. Пушкин пишет и издает свой роман в стихах:
Публика с удовольствием раскупает это произведение первоклассного нашего поэта, и вот в задней шеренге нашего литературного легиона зашумели и, по примеру вождя, расписались. Поэмки и книжечки посыпались, цена та же, по пять рублей, те же пробелы между строфами, те же пропуски в нумерации глав, но разница в том, что публика не раскупает книжек мастерства задней шеренги, не раскупает потому, что бумаги на папильоты и на обертывание разных вещей можно купить гораздо дешевле…»
Этот жестокий обстрел требовал ответного огня. В 1831 г. Пушкин набросал возражения, однако они не увидели света, а остались в черновых рукописях поэта, из которых он черпал отдельные фрагменты для своих полемических статей.
Между прочими литературными обвинениями, – писал Пушкин, – укоряли меня слишком дорогою ценою
Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами. В отношении стихотворений число требователей ограничено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим, целое издание по рублю за экземпляр, все-таки продавали б по пяти рублей. Правда, в таком случае автор мог бы приступить ко второму дешевому изданию, но книгопродавец мог бы тогда сам понизить цену, и таким образом уронить новое издание. Эти торговые обороты нам, мещанам-писателям, очень известны. Мы знаем, что дешевизна книг не доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной, или совершенную остановку оной в продаже. Спрашиваю: что выгоднее – напечатать 20000 экземпляров книги и продать по 50 коп., или напечатать 200 экземпляров и продать по 50 рублей?