Коллектив авторов – Пушкин и финансы (страница 45)
Ко времени выхода Пушкина на литературную арену профессионализация писательского труда еще совершенно не существовала. Соответственно и авторский гонорар, уже вполне утвердившийся и стабилизировавшийся в отношении переводческого труда, в области оригинальной литературы представлял явление чисто спорадическое. Литература, пройдя через стадию меценатства, оставалась в плоскости барствующего дилетантизма.
Можно с уверенностью сказать, что еще прежде, нежели Пушкин почувствовал и осознал принципиальную и идейную сторону вопроса, он встретился с ним на чисто практической почве, ища средств к существованию. Материальное положение поэта в ссыльную пору оставляло желать много лучшего. Переписка его друзей начала 1820-х гг. свидетельствует наглядно о крайней степени нужды, которую переживал Пушкин. Но еще красочнее рисует материальное положение ссыльного поэта эпически спокойное сообщение его ближайшего начальника, ген. И.Н.Инзова, в секретном письме к графу И.А. Каподистрии от 28 апреля 1821 г.: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании, терпит, однако ж, иногда некоторый
Результатом этого письма явилось назначение Пушкину жалованья, высылавшегося по третям, всего 700 руб. ассигнациями в год, каковое он и получал вплоть до увольнения со службы, 8 июля 1824 г., и ссылки в деревню.
А жить Пушкин любил широко, между тем средств у него не хватало и на самое умеренное существование. Невольное волнение всякий раз вызывает старая догадка П.И. Бартенева, что к азартным играм влекла Пушкина надежда на внезапный большой выигрыш[669]. Но такое стремление могло быть вполне естественно у человека, испытывавшего «недостаток в приличном одеянии».
Должно быть, именно эта постоянная нужда побудила на первых порах Пушкина отказаться от традиционного взгляда барствующей литературы на авторский гонорар и на литературный доход вообще и прибегнуть к ним как к единственным средствам, могущим служить к обеспечению его существования.
Литературному гонорару – как определенной норме – основание положено Пушкиным. Справедливо замечают авторы книги «Словесность и коммерция» (стр. 297)XVIII, что «в деле создания „торгового направления" Смирдин играл роль видимой точки, выявляющей движение исторических сил», будучи «лишь выполнителем заказа истории». Действительно, именно Смирдин широко развил систему крупного авторского вознаграждения, но должно учесть то, что большие авторские гонорары Пушкина хронологически далеко предшествовали деятельности Смирдина, и что первый авторский гонорар, заплаченный Смирдиным, пришелся на долю пушкинского «Бахчисарайского фонтана».
Пушкин заслуженно гордился своей победой, и, в самом деле, значение этой реформы было грандиозно. Говорить о нем пространно в наше время вряд ли уместно. Скажем кратко: обеспечив материальную сторону литературной работы, Пушкин дал множеству своих современников физическую возможность творить. Литературный труд, освобождая их от скучной необходимости корпеть в какой-нибудь канцелярии, обеспечивал их свободу и независимость, в чем, в свою очередь, заключается существенное условие самостоятельности самого творчества и литературы. Нет сомнения, что этим же отчасти объясняется расцвет литературной жизни пушкинской поры. Явились и получили возможность развиться дарования, которые, при иных условиях, навсегда оказались бы погребенными в различных «присутственных местах».
«В деле Волынского, – читаем в записях Пушкина 1827 г., – сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредиаковского; но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца»[670]. Так Пушкин сам поставил веху у истоков литературного творчества, как бы подчеркивая громадность пройденного пути от трости горячего статс-секретаря, прогулявшейся по спине неудачливого стихотворца, либо от подаренного перстня или табакерки до высокого авторского гонорара как определенной системы литературного вознаграждения.
На пути этом, однако, встречались препятствия. Был во времена Пушкина поэт С.Е.Раич. Имя его, по всей справедливости, предано забвению, ибо поэтом он был худым. Не даром Дельвиг зло острил, что он походит на «домового пииту».
Но Раич был страстным и бескорыстным поклонником поэзии и потому полагал величайшим позором для поэта получение гонорара за свои произведения. Надо думать, что тогдашние издатели и журналисты не трудились оспаривать его взглядов, поскольку они отвечали их интересам, охотно предоставляя ему довольствоваться «славой». Но как-то Смирдин имел неосторожность предложить Раичу за его стихи вознаграждение, на что тот, гордо вскинув голову, отвечал: «Я – поэт, и не продаю своих вдохновений».
В наши дни подобный эпизод кажется не более как забавным анекдотом, но в те времена Раич был далеко не одинок в своих взглядах. Он только горячее других проповедывал нетерпимость к денежному вознаграждению за плоды «вдохновенных досугов» и в полемическом азарте не воздержался даже от явной передержки, зачислив в свои союзники Пушкина тогда, когда последний уже был мертв и потому не мог возражать. В 1839 г. Раич писал:
Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, – сказал мне однажды Пушкин в откровенном со мною разговоре, – когда вспоминаю, что я, может быть, первый из русских начал торговать поэзией. Я, конечно, выгодно продал свой Бахчисарайский Фонтан и Евгения Онегина, но к чему это поведет нашу поэзию, а может быть, и всю нашу литературу? Уж конечно не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я!»– Тут он тяжело вздохнул и замолчал[671].
Будь Пушкин жив, он, конечно, многое нашел бы возразить своему мнимому духовнику. И, во-первых, мог бы он возразить, что и предшественникам его на литературном поприще случалось получать авторские гонорары. На упреки И.И. Дмитриева Пушкин, добродушно отшучиваясь, ссылался на то, что «Карамзин первый у нас показал пример больших оборотов в торговле литературной»[672]. В другой раз он писал: «Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, Карамзин первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя»[673].
Но именно исключением был тогда Карамзин, и Раич с легкостью мог бы вербовать себе адептов в самых широких кругах русского общества тех времен. Если это общество не жаловало особенным уважением литераторов и литературный труд, то уж против авторского вознаграждения оно восставало во всеоружии кастовых предрассудков чванливого аристократизма, почитавшего получение платы за творчество, «плоды вдохновенных досугов», оскорблением Музам. Коль скоро литературные предшественники Пушкина являлись плотью от плоти этой замкнутой аристократической надслойки и были достаточно материально обеспечены, вопрос о литературном гонораре как об известной правовой норме и не мог возникнуть.
«Тогда, – вспоминал литератор М.Е. Лобанов, – писатели довольствовались одною славою или только известностию, и дарование их собирало одни похвалы и уважение современников; ныне присоединяются к тому значительные выгоды, обеспечивающие их состояние.
Ломоносов и Державин едва ли собрали какие плоды за их бессмертные произведения: сей последний рассказывал своим приятелям, что, желая, по просьбе супруги своей, расчистить свой сад и привести его в некоторый порядок, он слагал каждое утро, во время пудрения и хитрой того времени прически, по одному небольшому стихотворению и издал их с прибавлением некоторых других под заглавием „Анакреонтические стихотворения", и, продав оные за 300 руб. книгопродавцу, употребил на устройство своего сада»[674]. И сам Пушкин в письме к Рылееву, в июне 1825 г., многозначительно замечал: «Не должно русских писателей судить как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) для тщеславия. Там стихами живут, а у нас гр. Хвостов прожился на них. Там есть нечего – так пиши книгу, а у нас есть нечего – так служи, да не сочиняй»[675].
К концу жизни Пушкина такой порядок вещей казался уже далекой историей, и сам Пушкин, со своими крупными торговыми оборотами, отнюдь не представлял исключения. Недаром тот же Раич, в цитированной выше статье обрушиваясь на торговое направление литературы, истерически восклицал: «Поэтов и прозаиков стали ценить по сбыту их невещественного капитала. На писателей виноватых и невиноватых, т. е. причастных и непричастных корысти, пал позор, и литература наша, если прежде небогатая и нероскошная, по крайней мере невинная, непродажная, стала клониться к упадку»[676].
Повторяем, Раич в своих нападках не был ни оригинален, ни одинок. Еще прежде того, при жизни Пушкина, в середине 1830-х гг., вокруг вопроса о «торговом направлении» в литературе возгорелась жестокая полемика, непосредственным поводом к которой послужило издание Смирдиным «Библиотеки для чтения», широко анонсировавшей крупные авторские гонорары. В полемике этой приняли участие, с разных сторон, виднейшие представители литературы: Белинский, Шевырев, Булгарин, Николай Полевой, Гоголь – из чего одного можно заключить, насколько этот вопрос был актуален.