Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 99)

Книжники и фарисеи, раньше неутолимо гнавшие всякие вообще новшества и заимствования чего бы то ни было от неверных, постепенно должны были прийти к убеждению, во-первых, что они не в состоянии бороться со всесокрушающей жизнью, а во-вторых, что и сами они в конце концов никуда не уйдут ни от произнесения слов языка неверных, ни от сношений с русскими, ни от русских ситцев и сукон, ни от резиновых калош, ни от самоваров и экипажей.

Поэтому они изменили направление своей тактики и стали проповедовать, что все, на чем не лежит абсолютного запрещения шариата, подобно вину, азартной игре, роскоши в домашней жизни и т. п., все на потребу человеку, все это может считаться дозволенным, халяль, если только это практично, полезно, не ведет к развитию роскоши, порицаемой ортодоксальным исламом, и может служить к благу в дальнейшей жизни мусульманского общества, не разлагая его краеугольных основ.

Немало перемен произошло за упомянутый период времени и в сфере отношений туземцев к нам, русским, вообще и к русскому правящему классу в особенности. Прежде всего туземцы, в особенности сарты, не только вполне избавились от панического страха, наводившегося на них раньше одним лишь словом «русский», но, наоборот, зачастуо, имея основания считать себя в том или другом случае совершенно неуязвимыми, туземцы начали проявлять к русским очень бесцеремонные отношения, ибо они прекрасно соображали и понимали, что многие стороны местной экономической жизни находятся, безусловно, в их руках, так как русские, стремясь к скорой и крупной наживе, считая многие овчинки не стоящими выделки потому только, что на этих овчинках невозможно наживать по 60 и по 100 процентов, – по складу своей жизни и по грандиозности своих ни с чем не сообразуемых (кроме мещанского желания не отстать от других), аппетитов – не в состоянии с ними, с сартами, конкурировать и что, кроме того, благодаря постепенному накоплению в их (туземных) руках денежных средств, не истощаемых жизнью не по средствам, жизнью напоказ, являющей собой больное место русских вообще, а русского правящего класса в особенности, они, туземцы, многое могут купить в кабинетах и в канцеляриях многих русских служащих людей.

Избавившись от панического страха перед словом «русский», туземцы мало-помалу перестали столь же панически относиться и к уездному начальнику, который раньше в их глазах был прямым заместителем безгранично властного ханского хакима.

Ознакомившись с подлежащими статьями положения об управлении краем[566] и присматриваясь к соотношениям между нашими органами разных ведомств, туземцы мало-помалу начали приходить к убеждению, что русский уездный начальник далеко не то же, что ханский хаким, ибо закон предоставляет уездному начальнику сравнительно небольшой круг административных прав; что такие органы, как прокурорский надзор, при желании с их стороны, имеют возможность во многих случаях ограничивать произвол администрации, чему бывали и примеры; что лютость и юридическая мощь прокурора, в свою очередь, очень часто разбиваются об изумительную изворотливость адвоката; что государственная машина, поражавшая когда-то их воображение казавшейся стройностью и призрачным совершенством своего устройства, при ближайшем ознакомлении оказывается лишь обширным лабиринтом не всегда достаточно светлых зал и коридоров; но, как доказывают опыты, производившиеся многими из их компатриотов, всегда можно найти снисходительных и услужливых людей, которые за достаточную мзду охотно проведут по этому лабиринту и столь же любезно и благополучно выведут на свет Божий из его мрачных коридоров и отпустят душу на покаяние.

Упомянув выше об уездном начальнике, мы сознательно умолчали о губернаторе и генерал-губернаторе, ибо в глазах народа их значение неизмеримо меньше, чем значение хакима, потому что народ считает ступеньки служебной лестницы своим, особым счетом.

В его глазах самое большое начальство – волостной управитель и участковый пристав; за ними следует уездный начальник. Губернатор и генерал-губернатор, в представлении наибольшей части туземного населения, существуют как нечто почти отвлеченное.

Достаточно сказать, что через насколько месяцев после назначения генерала Иванова, раньше долго служившего в крае, на должность генерал-губернатора за смертью генерала Духовского туземцы, живущие в 10 верстах от Ташкента (около Дурмана, что за Никольским поселком), при упоминании о новом генерал-губернаторе с изумлением спрашивали пишущего эти строки: «А где же старый?» (они не знали его фамилии). «Когда назначен новый? Кто он такой и откуда приехал?»

Второй период эволюции

С устройством Закаспийской железной дороги и с открытием правильного пассажирского и товарного движения между Самаркандом и Узу-ада (с дальнейшим движением на Батум или на Ростов), с возникновением, таким образом, удобных и относительно дешевых способов сообщения края не только с Европейской Россией, но даже и с Западной Европой, прежняя малая подвижность туземцев начала все шире и шире уступать место обратному явлению. Торговля, в особенности с развитием в крае хлопководства, все больше и больше ширилась и разнообразилась; все большее и большее число туземцев стало посещать Россию, все шире и глубже знакомясь с тамошней жизнью, с тамошними порядками и явлениями общественного быта.

Некоторые наиболее предприимчивые туземцы стали проникать в Западную Европу. Другие, получая обыкновенные заграничные паспорта, начали тайно проникать через Турцию в Мекку, паломничество куда долгое время не разрешалось нашим туземцам под предлогом эпидемий в Аравии[567].

Туземцы, возвращавшиеся из этих дальних поездок, везде были желанными гостями, ибо сообщали очень много интересного.

Побывавшие в Западной Европе повествовали о виденных ими фарангах, инглисах и немис; о великолепии и благоустройстве европейских городов; о богатстве и культурности виденных ими стран; о том, насколько отстала от них обширная, но сравнительно бедная и малокультурная Россия.

Еще больший интерес представляли хаджи, богомольцы, совершившие поклонение меккским святыням. Святая вода из колодца Замзам, мекская земля, камешки из ближайших окрестностей Мекки и раковинки из морей, ближайших к Аравии, многими принимались и даже покупались с внешним, нередко деланым благоговением. Но наибольший интерес представляли не эти святыни, а рассказы и повествования о Турции, о халифах и о турках.

Здесь необходимо упомянуть о том, что каждый раз, когда в Стамбуле узнавали о прибытии туда проезжих паломников из Средней Азии, их немедленно же разыскивали и окружали всевозможным вниманием включительно до предоставления возможности лицезреть халифа.

Возвращавшиеся из этих поездок туземцы не без преувеличений рассказывали о величии султана и о блеске его двора, о гостеприимстве турок в отношении среднеазиатских путников, о полезности для туземцев общения с Турцией ради общемусульманского дела под верховной эгидой халифа, о полезности, по примеру турок, заимствовать от неверных все то полезное и практичное, что может способствовать увеличению материальной, а следовательно, и политической мощи мусульманства, которое, быть может, с Божией помощью вернется к старому, вновь сделавшись единой религиозной общиной.

Все это вместе с подарками, присылавшимися из Турции заочным знакомым, местным корифеям книжничества и книжнического благочестия, производило на туземцев очень сильное впечатление, которое время от времени поддерживалось и подновлялось разными не особенно дорогими способами, вроде присылки из Стамбула турецких газет и иллюстрированных изданий, при посредстве которых туземцы знакомились с Турцией и с турецким языком, во многом рознящимся от местных тюркских наречий.

Эти корреспонденции, а равно и посещения края турецкими эмиссарами заметно участились во время Греко-турецкой войны[568], когда присылавшиеся сюда турецкие газеты и иллюстрированные издания были наполнены сообщениями о турецких победах, о мощи турецких армий и флота, что хотя и далеко не соответствовало действительности, но тем не менее служило большую службу увеличению популярности Турции в глазах той части местного населения, которая или читала эти газеты, или слышала о их содержании.

Наша администрация узнала об этих нашествиях турецкого влияния несколько поздно, во-первых, а, во-вторых, если бы и узнала вовремя, то все равно не была бы в силах бороться с упомянутым явлением и не допустить этих вторжений, ибо к услугам туземного населения слишком много способов для того, чтобы так или иначе провезти в край то, что им нужно или желательно[569].

Все эти только что отмеченные обстоятельства вместе с раньше отмеченным постепенным практическим ознакомлением туземного населения с многими отрицательными сторонами нашей официальной жизни неизбежно вели к постепенному значительному уменьшению среди туземного общества числа симпатизирующих нам лиц, к постепенному ослаблению прежнего престижа русского имени и к постепенному же и значительному усилению фракции книжников, которые, под влиянием новых течений местной жизни, тоже не оставались status quo, шли вперед и из обыкновенных ветхозаветных книжников, откинув значительную долю древнего фарисейства, успели преобразиться в более или менее активных общественных деятелей, причем в их руках ислам, раньше бывший только домостроем, стеснявшим и удручавшим частную и общественную жизнь, бывший только религиозно-юридическим кодексом, налагавшим на отдельных лиц и на целые общества много ненужных и тяжелых вериг, в значительной мере утратив эту часть своего прежнего религиозного значения, мало-помалу стал превращаться в знамя общемусульманского пробуждения и объединения.