Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 100)

Все это, конечно, не было в Туркестанском крае исключительно местным явлением, так как находилось в самой неразрывной связи с явлениями и новыми веяниями общемусульманской жизни, где в наиболее интеллигентных сферах значительной части разрозненных пока мусульманских обществ началась на первых порах малозаметная, а затем все более и более энергичная, но неспешная упорная и методичная работа, направленная к пробуждению и объединению мусульманства во всех частях света, дабы оградить его от нежелательных с мусульманской точки зрения влияний европейской культуры (цивилизации), направить на путь осмотрительных заимствований от европейцев того только, что может впоследствии пригодиться мусульманскому миру для успешной борьбы с христианской (европейской) культурой, и подготовить этот полусонный пока мир к новой, самобытной жизни, достаточно огражденной от непрошеных вторжений и назойливых посягательств европейских народов, позволяющих себе все это только по праву сильного[570].

Значительное число интеллигентных мусульман давно уже принялись за эту работу и методично продолжают ее, причем в Турции, в Египте и в мусульманской Индии издается много журналов этого панисламистского направления[571].

В Индии к числу наиболее тенденциозных и имеющих наибольшее распространение панисламистских органов принадлежит газета «Хабль-уль-метин»[572], что в переводе на русский язык означает крепкую (неразрывную) связь и объясняется редакцией в смысле необходимости единения между шиитами и суннитами во имя одного, общего им всем дела.

Эта газета издается (на персидском языке) уже 13 лет и распространена почти во всех мусульманских странах, не исключая и Средней Азии.

Она негласно субсидируется турецким султаном, персидским шахом, афганским эмиром и многими другими автономными мусульманскими правителями.

Таким образом, разбуженное нашим приходом сюда местное мусульманское общество, просыпаясь, подобно значительной части остального мусульманского мира, и протирая глаза после многовековой спячки, во время которой успел накопиться большой запас потенциальной нервной силы, вступает ныне на путь новой жизни с готовой политической программой в руках, а потому не имеет причин ни торопиться, ни метаться из стороны в сторону[573].

Достаточно внимательно присмотреться к тому, чем живет ныне мусульманский мир, достаточно принять во внимание грандиозность запаса жизненных сил, накопленных в течение многовекового отдыха, и грандиозность той бездны, которая отделяет европейскую цивилизацию от ислама, чтобы понять, как детски наивны и как жалки наши попытки русифицировать туземцев, да еще при посредстве таких безусловно слабых учреждений, какими в действительности являются наши русско-туземные школы и иные способы нашей просветительной деятельности, или совсем не дающие результатов, или дающие результаты, противоположные тем, которые ожидались.

По этому последнему поводу мы скажем только, что туземные юноши, которым удается получить сколько-нибудь солидное развитие и образование в наших учебных заведениях, почти поголовно становятся или панисламистами, или деятельными сторонниками пробуждения и автономии неавтономных ныне мусульманских обществ, что, конечно, совершенно естественно.

Время шло, а неумолимая жизнь как бы насмехалась над нами, продолжала, как в панораме, демонстрировать перед туземным обществом все больше и больше таких картин, которые ничего не могли сказать в нашу пользу.

Пьянство среди туземного населения стало доходить до невероятных размеров. В праздничные дни нельзя было выйти на улицу, не наталкиваясь почти ежеминутно на пьяных и подгулявших туземцев, носившихся по русским и туземным городам, развалясь в извозчичьих экипажах, с громкими и не всегда пристойными песнями, очевидно, в подражание русским пьяным мастеровым и солдатам. Те же пьяные валялись на скамейках городских бульваров. Возмущались не только книжники, постепенно превращавшиеся в общественных деятелей нового направления, но и большинство русских. Повсеместно усиливались воровство, торговые обманы и общая, так сказать, распущенность.

До невозможных степеней продажности и лицеприятия дошел народный суд. А когда туземцы, еще не изверившиеся в суде русском, стали делать попытки переносить свои заведомо правые дела в этот русский суд, им отказывали, их, так сказать, гнали из храма русского правосудия, ибо, по силе нашего местного закона, дела между туземцами могут рассматриваться в русском суде лишь при желании обеих тяжущихся сторон (а не одной только); вместе с тем неправая, но состоятельная сторона обыкновенно предпочитала суд народный, где то или другое решение почти всегда оказывалось возможным купить за достаточную мзду.

Да и сам русский суд успел уже за это время многое утратить в глазах туземного населения. Так, например, случаи, когда одно и то же дело получало различные решения в разных инстанциях суда, нередко приводили туземцев в большое недоумение.

С половины восьмидесятых годов в крае появилась саранча. Местами она отрождалась время от времени; местами чуть не ежегодно. В самый важный и опасный момент заложения яичек наблюдения за этим не было; отложения саранчовых кубышек не регистрировались; а потому зачастую саранча отрождалась на следующий год там и в таких количествах, где этого никто не ожидал.

Уничтожение отрождавшейся саранчи производилось натуральной повинностью, нарядом рабочих, что во многих отношениях было неудобным; поэтому впоследствии наряд рабочих переводился на деньги, на которые нанимались желающие, причем туземная администрация обкрадывала народ, а русская делала вид, что ничего не замечает. Впоследствии в некоторых местностях к этому присоединились требования русской администрации о составлении сельскими обществами приговоров о сборе с населения особых средств на приобретение аппаратов Вермореля[574]. В конце концов народ открыто стал говорить, что его поедает не саранча, а те господа, которые от нечего делать забавляются ее истреблением.

Общая сумма взимавшихся с населения податей государственных и земских постепенно и значительно возрастала; а вместе с тем никаких сколько-нибудь значительных улучшений в важных для местной экономической жизни частях, как, например, дорожной, население не видело.

Оно ежегодно платило значительные суммы на наем ночных караульщиков; но значительной части их на деле не было, ибо, вместо несения своих прямых обязанностей, они несли обязанности рассыльных, несмотря на то, что воровство и разбои, в особенности в Фергане, одно время возрастали до размеров, невольно обращавших на себя внимание всех и каждого, не исключая и русскую администрацию, которая обыкновенно старалась уверить подлежащее начальство в том, что во вверенном районе все обстоит благополучно.

По этому последнему поводу невольно хочется упомянуть о нижеследующем. В 1902 году в Фергане возникло несколько дел по обвинению чинов (русской) уездной администрации в очень неблаговидных делах. В начале осени того же года генерал-губернатор, посетив эту область, обратился к одному из местных служащих лиц с вопросом, при каких обстоятельствах в Фергане могли вырасти новейшие муромские леса[575], населенные господами вроде Р., К. и Р., о деяниях которых были только что произведены дознания, тогда уже переданные следственной власти. На это был дан такой ответ: «Почвой для этого послужила прежде всего наша малая правдивость, ибо уездный начальник вопреки действительности уверяет губернатора в том, что в его уезде все обстоит благополучно; губернатор, получив совершенно такие же заявления от всех уездных начальников, уверяет в благополучии области генерал-губернатора; а последний спешит уверить в том же высшее правительство, но уже в отношении всего края».

Здесь мы желали бы обратить внимание читателей еще на одно немаловажное обстоятельство, что заставляет нас вернуться назад.

С половины 80-х годов, частью вследствие воздействия администрации, а главным образом благодаря тому, что более сметливые туземцы к этому времени успели уже убедиться в выгодности весьма настойчиво рекомендовавшегося им дела разведения американского хлопчатника, начавшего вслед за тем быстро вытеснять туземный, и расширения хлопководства в коренных областях края, быстрыми шагами пошли вперед, причем хлопчатник, вытесняя другие культуры, начал захватывать все большие и большие площади ирригационных земель[576]. Прежде всего он вытеснил в Фергане марену, которая, как красильное вещество, легко заменилась красками (хотя и худшего качества), привозимыми из России[577].

Затем повсеместно начали вытесняться пшеница, ячмень, люцерна, джугара (сорго), кукуруза и пр., что тотчас же вызвало новое, и значительное, повышение цен на эти продукты. Так, например, в Наманганском уезде сотня снопов люцерны, стоившая при завоевании края в самое дорогое время, в конце зимы и в начале весны, не свыше 3 руб., стала продаваться от 10 до 14 руб.

Такое небывалое нарушение равновесия, доказывая самым неотразимым образом совершенную недостаточность наличной пахотной земли при вновь установившихся условиях[578][578], заставило туземное население изыскивать возможные и удобные для него способы расширения запашек. Поэтому туземцы, имея в виду относительно малую потребность для хлопчатника в орошении, начали усиленно засевать слабо орошенные земли, на которые раньше они обращали мало внимания и эксплуатировали очень неохотно.