Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 101)

Эти земли стали засеваться почти исключительно хлопчатником и начали приносить весьма большой доход, требуя, конечно, особенно тщательной обработки.

Это внезапное, так сказать, увеличение доходности раньше малодоходных или даже совсем-таки пустовавших земель совершенно неожиданно, хотя и косвенно, но очень широко, отразилось на другом полюсе туземной жизни, на ее духовно-нравственной стороне.

Дело в том, что многие из многочисленных Мадраса (высших туземных школ) Ферганы, обладая значительным количеством слабо орошенных вакуфных земель, раньше почти не имели от них никакого дохода. С развитием же и расширением местного хлопководства, доходы таких Мадраса сразу увеличились в некоторых случаях в 5 и даже более раз, одновременно с чем пропорционально увеличился и размер стипендий, которые стали получаться муллами, учениками этих школ.

Молва об этом быстро распространилась далеко за пределами области, и в здешние Мадраса, в особенности в кокандские, учащаяся молодежь, искавшая знания мусульманской науки и усиленных стипендий, ринулась не только из Ташкента и Самарканда, но даже и из бухарских пределов[579], причем в кокандских Мадраса, по словам старейших мударрисов и мутаваллиев, никогда не бывало такого количества учащихся, как в конце 80-х и в начале 90-х годов.

Вряд ли нужно говорить о том, что уже один этот прилив молодежи в высшую туземную школу не мог не отразиться на усилении в туземном обществе того, что смело может быть названо усиленным тяготением к исламу и к расшатавшимся устоям местной старины.

Вместе с тем указанное явление случайно, быть может, совпало с общим поворотом направления духовно-нравственной жизни туземца, имевшим, в свою очередь, несомненно, самую тесную (хотя, быть может, тоже случайную) связь с современными этому крупными шагами панисламизма[580].

Как ни велико было увлечение свободой, опьянившей часть местного общества одновременно с падением кази-раиса и былой мощи местного домостроя, но с течением времени реакция настала все-таки, и при том настала бесшумно, незаметно, неожиданно.

Прежде других люди, так сказать, среднего, уравновешенного образа мыслей стали задумываться над вопросом: «Куда же мы идем и куда, к чему придем, идя и далее в этом направлении?»

Люд, некогда шумно ликовавший свободу употребления горячих напитков, достаточно накуражившись, находился в состоянии той выбитости из колеи, того нравственного похмелья и недовольства самим собой, при котором достаточно одного умелого окрика, для того чтобы погнать это стадо в любом направлении.

Как ни велико было сравнительно недавнее увлечение свободой, но в конце концов врожденные привычки, влияние семьи вообще и женщины, всегдашней носительницы традиций, в особенности, влияние общественного мнения, в значительной мере поддерживаемого авторитетом близкой Бухары, до сего времени сохранившей все наружные признаки и атрибуты показного благочестия до раисов и побиения камнями включительно, взяли верх, и блудные сыны ислама мало-помалу стали возвращаться к пенатам.

При таких обстоятельствах голос нашей оппозиции, державшей уже в своих руках обновленное знамя ислама, призывавшее мусульман к пробуждению и единению, стал обращать на себя внимание все большей и большей части туземного общества, все больше и больше разочаровывавшегося в нас, в нашей силе, в нашей культурности и в нашей правдивости.

Тогда оппозиция, подняв голову и развернув длинный скорбный лист[581], который неустанно и методично вела она вместе с народной памятью, стала говорить этому народу такие речи.

«Всезнающий и Всевидяший, Гневный и Карающий предал нас и землю нашу в руки врагов наших, в руки неверных, врагов веры наших отцов за жестокость и сребролюбие правителей, за неправосудие казиев, за грехи народа, забывшего заветы Пророка, да благословит его Господь и да приветствует его». «Когда неверные вторглись в нашу землю и стали один за другим занимать наши города, что делали местные мусульмане? Выполнили ли они завещанное им о войне с неверными? Истощили ли они все усилия для того, чтобы не допустить неверных попирать копытами своих коней могилы наших предков?». «Ничего этого они не сделали. Лишь незначительная часть их пала на полях битв и в день Страшного суда предстанет пред Судией судей с белыми лицами, в своих обагренных кровью одеждах, в одеждах шахидов, мучеников, павших по завету Пророка за святую веру».

«Остальные робко бежали, предпочтя суетную и бесславную жизнь неувядаемому венцу мученичества. Под Ташкентом они малодушно оставили смертельно раненого Алим-Кула, бежали и, расчитывая на вернейшее спасение, бросились в разлившийся Чирчик [582]. Но десница Гневного покарала их; многие из них утонули в бурлившей реке, которая потом много лет выбрасывала на отмели их шашки, ружья и кольчуги».

«Когда неверные завоевали нашу землю, малодушнейшие из нас, забыв слова Корана: «Верующие не должны брать себе в друзья неверных», – бросились в объятия русских и, дабы снискать их расположение, стали глумиться над верой своих отцов, начали пьянствовать вместе с неверными или, подражая им, начали подводить им своих жен, сестер и дочерей, начали давать охотно приемлемые ими взятки, осужденные и проклятые Богом и Пророком, да благословит его Господь и да приветствует его».

«В слепоте вашей, которой Бог искушал вас, вы, порицая своих бывших правителей и все то, что было здесь до прихода русских, пленялись суетностью тех кажущихся благ, которые неверные крупицами бросали вам, дабы обольстить вас, а вы, подобно псам, лизали за это руки тех, кому Предвечным предвечно уготована геенна огненная».

«Опомнитесь, осмотритесь вокруг себя, и вы увидите, что настоящее не лучше прошлого. Неверные вместе с теми из нас, которые лукавят пред лицом Бога и людей, всячески обирают наш народ и всеми способами развращают его, дабы низвести на него гнев Божий и тем его в конец ослабить при помощи их верного союзника, искусителя – сатаны».

«Искушениями его, проклятого, и стараниями неверных среди нас не осталось более правосудных, неподкупных казиев; не осталось детей, почитающих своих родителей, и родителей, искренно любящих своих детей и желающих им блага; не осталось более честных торговцев, за совесть гнушающихся обманом, обсчетом, обмериванием и обвешиванием; нет более благочестивых людей, помнящих о меньшей братии, о которой в священном Коране сказано: «Подайте нищему, просящему у вас, и бедному, не смеющему просить»; достатки ваши вы тратите на роскошь, на подкупы и на угождение неверным; а вашим бедным подают кяфыры, лукавящие перед Богом и думающие обмануть Всевидящего, о котором в Коране сказано, что он – «искуснейший из хитрецов»; нет более благочестивых мусульман, которые не гнались бы за суетными милостями неверных, забыв о возмездии в день Страшного суда».

«Опомнитесь и осмотритесь! В тех самых урдах, в которых при ханах жили именитые беки и хакимы, управлявшие народом, опираясь на уставы ислама, теперь водворились волостные управители, чуть не на половину ничтожества, вытащенные из грязи руками неверных; пьяницы и мошенники, служившие прежде поварами и конюхами у русских, воровавшие у них пятаки и двугривенные, теперь они ограбляют народ на тысячи и десятки тысяч рублей».

«Квартира или собственный дом каждого такого волостного управителя – кабак, заезжий дом, в котором останавливаются, пьянствуют и играют в карты русские».

«Когда вы справедливо жалуетесь русскому начальству на мошеннические проделки содержателей этих кабаков, вас штрафуют или арестовывают».

«Одумайтесь и осмотритесь вокруг себя! Подумайте, можно ли дольше жить так правоверному мусульманскому обществу; можно ли дольше мириться с творящимися безобразиями; можно ли спокойно смотреть на все это, не думая о том, как вырвать народ и его душу из нечистых рук неверных и их верного сообщника, диавола».

Все чаще, все грозней и громче произносились эти и подобные им речи, которых не знала и не слышала наша администрация, ибо не хотела и не могла их слышать.

Она не хотела их слышать, потому что, услышав их и откровенно заговорив по их поводу, она неизбежно должна была бы выдать самое себя; она не могла их слышать, потому что оставалась окруженной живой стеной негодяев, обманывавших и ее, и народ; она оставалась в отношении народа слепой, глухой и немой, ибо, сидя за стеной продажных приспешников, по-прежнему не видела народной жизни, не слышала народного голоса и не могла говорить по душе с народом, так как давно утратила доверие и расположение народа, подробно знакомого со всеми ее похождениями и авантюрами которые методично заносились народной памятью в скорбный лист.

Все чаще, все громче и грозней раздавались речи и вопли нашей оппозиции, пока наконец вызванное ими на почве наших служебных недугов нервное возбуждение, постепенно охватывавшее все большую и большую часть туземного общества всего вообще края, не разразилось в Фергане восстанием Дукчи-ишана[583].

Весьма слабо и неумело оборудованное в техническом отношении, восстание было быстро подавлено; но счеты с его нравственными результатами, быть может, придется сводить лишь в будущем, ибо народная память вряд ли уничтожит скорбный лист, а русский правящий класс вряд ли окажется в состоянии купить какой-либо ценой искренние симпатии изверившегося в нем населения.