Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 97)

Генерал-губернатор, опасаясь проявления неудовольствия со стороны туземного населения, не решился произвести опыт ввода русского учителя в туземную школу, а потому обратился к министру народного просвещения с ходатайством об учреждении (согласно вышеупомянутому закону) должности особого инспектора для заведования туземными мусульманскими школами края и с просьбой о разрешении приступить к постепенному открытию во всех областях края особых начальных русско-туземных школ, с двумя учителями, русским и туземным.

Первая русско-туземная школа была открыта в Ташкенте 19 декабря 1884 года при обстоятельствах, в некоторых отношениях особливо благоприятных.

Хлопоты по «привлечению» детей в открывавшуюся школу были возложены генерал-губернатором на городскую полицию, знавшую о непреклонном решении начальства открыть школу и понимавшую также, что по доброй воле никто из туземцев детей не отдаст.

Полиция оказалась в весьма затруднительном положении, но вышла из него, сверх ожидания, самым блестящим образом, обратив внимание на туземное купечество, всегда зависимое от полиции, трусливое и податливое. (В старое время сарты говорили: «Саудагар, халкы яман, куркак, буладур», т. е.: «Купечество народ очень робкий. Теперь времена переменились».)

Где уговорами и упрашиваниями, где угрозами, а где обещаниями невероятных благ, ожидаемых от обучения в новой школе, полиции удалось ко дню открытия школы набрать 41 мальчика в среде наиболее состоятельного купечества, уже приходившего тогда в соприкосновение с русскими.

Из школьной обстановки, кроме классной доски, русских азбук и тетрадей, было исключено все русское. Дети, а с ними и русский учитель сидели на полу, на кошмах. Родителям было объявлено, что они могут во всякое время посещать школу и присутствовать на уроках.

На открытии школы присутствовал местный губернатор, заявивший туземцам, что открытие этой школы есть новое доказательство непрестанных забот русской власти о нуждах туземного населения, которому необходимо выйти из зависимости от не всегда добросовестных переводчиков и иметь возможность непосредственно пользоваться услугами таких русских учреждений, как печать, телеграф и проч., причем их дети по успешном окончании курса в школе могут рассчитывать на предпочтительное получение должностей волостных управителей, арык-аксакалов (заведующих ирригационными каналами, арыками и распределением воды между населением) и (даже) казиев.

Туземцы делано улыбались, кланялись, говорили, что они не знают, как благодарить правительство и местную власть за непрестанные заботы о них самих и их детях, но в действительности ничему из сказанного не верили и долгое время не могли решить вопроса о том, зачем открыта эта новая и вряд ли нужная для населения школа. Одни высказывали предположение, что детей здесь будут готовить в солдаты; другие полагали, что это не более как праздная выдумка людей, получающих хорошие оклады и ничем серьезным не занятых; третьи утверждали, что школа кому-то и зачем-то нужна, но зачем, пока трудно узнать, ибо держится генерал-губернатором в строжайшем секрете.

Осенью следующего, 1885 года были открыты еще две школы: в селениях Пскент и Чиназ Ташкентского уезда.

Здесь дело пошло совсем иначе.

Сельское население, видящее в подростках прежде всего рабочую силу, не признающее необходимости для своих детей поголовного знания ими не только русской, но даже и своей грамоты, наотрез отказывалось отдавать своих детей в новые русские школы. Не хотели отдавать их сюда и чины туземной администрации и «почетные, влиятельные» туземцы.

Часть детей (было приказано доставить их в определенном количестве, насколько помнится, – не менее 20 душ) была насильственно взята у разной мелкоты, находившейся в личной зависимости от волостных управителей и сельских старшин; другую часть наняли у беднейшего населения, обещая давать каждому мальчику полную туземную обмундировку и уплачивать родителям за каждого от 20 до 30 рублей в год.

В Пскенте открытие школы состоялось в присутствии губернатора.

Рано утром собрали по-праздничному одетых детей. У некоторых губы от страха побелели и дрожали. Но вскоре же мальчики ободрились, стали играть в бабки[559] и даже затеяли драки. У ворот и дверей стояли джигиты волостного управителя, опасавшегося, что в критический момент дети разбегутся.

На плоских крышах домов, соседних с помещением школы, сидело несколько сот туземных женщин, закрытых, по обыкновению, покрывалами.

Приехал губернатор. Его тотчас же окружила живая стена услужливых приспешников. Не успели последние разинуть рты, дабы начать свои обычные уверения в преданности населения, в его неизреченной благодарности и т. д., как на крышах поднялся невероятный вой: сартянки, матери, сестры, бабушки и знакомые будущих знатоков русского языка голосили, причитая о них, как о покойниках. Губернатор был очень смущен, ибо оказался в крайне двусмысленном положении; но джигиты быстро разогнали баб, и «порядок» был восстановлен.

Деньги, требовавшиеся для найма учеников для русско-туземной школы, были, в виде особого негласного налога, собраны волостным управителем и сельскими старшинами со всех домов селения в размере, много раз превышавшем действительную потребность, что оказалось весьма удобным для представителей туземной администрации, тем более что за некоторых нанятых мальчиков, как это выяснилось впоследствии, не было уплачено родителям условленной платы.

Столь прибыльные обстоятельства обратили на себя обычно алчное внимание волостных управителей в Тойтюбе, в Каризе, в Тилляу, в Аблыке (селения Ташкентского уезда). Ранней весной следующего, 1886 года уездный начальник (полковник А-ь) начал усиленно заявлять губернатору, что «ему нет покоя от туземцев, которые через волостных управителей настойчиво требуют открытия школ» чуть не во всех волостях уезда[560].

Начальство, отлично знавшее, в чем заключаются суть и причина такого рвения, делало вид, что оно верит этим заявлениям, и продолжало открывать школы при тех же, вышеизложенных условиях.

В Петербурге писалось, что население чуть не ломится в школы; что если будут даны денежные средства, то весь Туркестанский край в самом непродолжительном времени будет покрыт целой сетью сих полезнейших учреждений, практические успехи которых не оставляют желать ничего лучшего.

А на самом деле результаты 2-3-летней практики этих школ, по крайней мере результаты нравственные, были очень скверны.

Уездная администрация в угоду генерал-губернатору и учебному начальству, которые, написав в Петербург много лишнего и несоответствовавшего действительности, находились в весьма некрасивом положении, отдавала соответствующие, по части доставления в школы учеников, приказания волостным управителям. Волостные управители, пользуясь столь удобным случаем и столь доходной статьей, грабили народ. Родители нанятых учеников роптали на неплатеж обещанных денег. Ученики разбегались из школ. Учебное начальство жало учителей, обвиняя их в неумении заинтересовать туземных детей, привлечь их в школу и заставить полюбить эту последнюю. Учителя по необходимости обращались к администрации с просьбами сгонять сартят в школы. Администрация, в свою очередь, заявляла, что при открытии школ она навербовала указанное ей начальством число учеников, а дальнейшее удержание их в школе и наблюдение за тем, чтобы они не разбегались, – дело учителей, а не уездной администрации.

В 1887 году лицу, ревизовавшему русско-туземные школы Ташкентского уезда, было подано туземцами несколько прошений с жалобами на действия туземной администрации. Расследованием на месте было выяснено, что ученики нанимаются; что население облагается незаконными поборами; что туземная администрация, обворовывая народ, часто не платит родителям за нанятых учеников.

Но когда все это было доложено генерал-губернатору, он выразил неудовольствие по поводу возбуждения столь неприятного дела, противоречившего всему тому, что уже было написано в Петербург, и замял это дело, передав его для перерасследования уездному начальнику, одному из главных виновников всех этих безобразий, в руках которого все оказалось якобы благополучным.

Насколько же в действительности дело обстояло неблагополучно, явствует из того, что в самом непродолжительном времени, во избежание сугубых скандалов, пришлось упразднить школы в Аблыке, в Тилляу и в Каризе и перевести их в уездные города.

Все это и подобное этому, к вящему соблазну туземного населения, не находившего никаких оправданий таким действиям русской власти, долгое время продолжало совершаться во всех трех областях края[561]. И в настоящее время никто не может с уверенностью сказать, что это не продолжается местами и поныне.

Более двадцати лет прошло с тех пор, как мы принялись за осуществление проекта – покрыть край целой сетью полезнейших учреждений, именуемых русско-туземными школами.

Много грязного и безнравственного было сделано на этом поприще если не нашими руками, то во всяком случае с нашего ведома.

Какую же пользу принесли в течение 20 лет несколько десятков этих школ русскому делу в крае и туземному обществу, много заплатившему за эту затею?