Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 96)

На первое время туземцы, попадавшие в Европейскую Россию, по-видимому, очень слабо ориентировались и разбирались в хаосе массы совершенно новых и непривычных для них впечатлений. В то время от туземцев, вернувшихся из России, на вопрос о том, что они видели там, часто можно было слышать очень наивные ответы: «Ехали без конца; много земли у Белого царя; и городов много. Войск тоже много; в каждом городе войска. Хороших лошадей много видели, особенно в Петербурге у военных. В городах дома большие, не такие, как в Ташкенте и в Самарканде. А еще видели каких-то громадных собак».

Однако же такая sancta simplicitas[555] продолжалась очень недолго. Вскоре же сарты присмотрелись к очень многим новинкам и довольно быстро начали разбираться в прежнем хаосе первых, смутных, почти бесформенных впечатлений.

Прежде всего за время этих поездок они весьма основательно ознакомились с вексельным правом[556]. Затем узнали, что такое Сенат[557] и какое они могут иметь касательство к этому учреждению. В точности определили, где и в какое время наиболее успешно сбываются их товары. Вполне обстоятельно выяснили, что разного рода увеселительные заведения в Петербурге и Одессе обставлены лучше, чем в Москве и в Нижнем. Пришли к убеждению, что во внутренней России взятки берут совершенно так же, как и в Туркестане. Решили при первой же возможности пробраться за границу, причем начали очень лукаво спрашивать, верно ли, что Русское государство сильнее немецкого, и почему русские не умеют выделывать кож так же хорошо, как англичане.

Возвращаясь из своих поездок по Европейской России, с которой они знакомились все ближе, пытливо заглядывая в укромные, интимные уголки тамошней жизни, туземцы, осторожно умалчивая о своих шалостях и похождениях, охотно делились с соплеменниками всем виденным и слышанным на Руси, давая в руки наших недоброжелателей все большее и большее количество доказательств того, что нет причин особенно увлекаться русской жизнью и умиляться перед русскими порядками.

Весьма неблагоприятное впечатление производили рассказы о русском простонародье, о так называемых муджук (мужики), с которыми значительной части туземцев вскоре же пришлось познакомиться на месте, в Туркестане, и при обстоятельствах, не способствовавших установлению дружеских соотношений.

В половине восьмидесятых годов в Сырдарьинской области администрация усиленно занялась русской колонизацией, устройством русских крестьянских поселков, причем, однако же, вся обстановка этого дела отнюдь не гарантировала сколько-нибудь солидного успеха.

Для каждого тогда уже было ясно, что наши государственные интересы в Средней Азии не могут удовлетвориться одним только завоеванием этих окраин силою оружия; что возможные, а частью даже и несомненные перспективы будущего настоятельно требуют также мирного, этнографического завоевания, между прочим путем осуществления здесь широкой и удовлетворяющей действительным местным потребностям русской колонизации.

К этим теоретическим соображениям, как это часто случается, присоединились и чисто личные побуждения: – у высших чинов – в виде погони за реноме опытных и деятельных администраторов, а у низших – в виде сокровенных расчетов на получение чина, ордена или повышения по службе.

Вместе с тем ни свободных орошенных земель, пригодных для устройства на них поселков, ни сколько-нибудь подходящего переселенческого контингента в распоряжении администрации не было; было лишь неугомонное желание, непреклонное решение во чтобы то ни стало, какой бы то ни было ценой добиться устройства хотя бы нескольких поселков.

В конце концов все это удалось кое-как устроить при посредстве услужливости и расторопности «влиятельных» туземцев, с одной стороны, и русской уездной администрации – с другой. Официально значилось, что у туземного населения нашлись «излишние» для него земли, которые, якобы «с согласия» этого населения, оказалось возможным «изъять из его пользования, не причинив ущерба хозяйству» и платежной способности владельцев этих земель, на каковых землях и водворены переселенцы, пожелавшие «навсегда водвориться в крае».

В действительности же дело обстояло совсем иначе. Земли насильственно отбирались у туземного населения вопреки прямым указаниям подлежащих статей закона, а устраивалась на них бродячая Русь, давно уже оторвавшаяся от своей собственной земли, побывавшая на Дону, в Новороссии, в Сибири и в Семиречье, давно привыкшая к скитаниям, нигде не могшая прочно осесть и прикрепиться к новой земле, ибо в бесконечных поисках сказочных Палестин с молочными реками весь этот люд привык с большой легкостью бросать малонасиженные места при первом слухе о возможности получить новые земельные наделы и новые денежные пособия. Получив здесь большие земельные наделы (свыше 10 десятин орошенного лесса), эта бродячая Русь, оказавшаяся в земледельческом отношении стоящей на неизмеримо низшей ступени культурности, чем оседлый туземец, частью опять стала разбредаться, а частью стала сдавать свои земли в аренду тем же туземцам, у которых были отняты эти земли, предпочитая земледельческому труду иные, более легкие и более доходные заработки.

Вряд ли нужно распространяться о том, какое впечатление произвел на туземцев ряд этих колонизаторских предприятий (впоследствии во всех трех коренных областях), отнюдь не сослуживших никакой хорошей, полезной службы русскому делу в крае, но прибавивших много новых и мрачных строк в том скорбном листе, который методично велся и ведется народной памятью, причем в народный ум и в народную дулу начали все глубже и глубже проникать сомнения в правдивости и искренности заявлений местной власти о гражданской равноправности туземцев и русских и о непрестанных якобы попечениях этой власти о нуждах туземного населения.

При такого рода обстоятельствах народилось новое явление местной жизни, попытка возможно широкого распространения среди туземцев знаний русского языка, русской грамоты и др. предметов нашего школьного преподавания, причем за этой официальной, гласной вывеской прятались смутные и тщательно маскировавшиеся негласные надежды на возможность русификации туземного населения, надежды, впоследствии оказавшиеся, безусловно, несбыточными.

Это происходило в то время, когда большинство интеллигентных русских людей, интересовавшихся жизнью наших инородческих окраин, с искренним убеждением и с несокрушимой верой в их непреложность повторяли слова бывшего министра народного просвещения графа Толстого: «Одной из величайших государственных задач России является распространение знаний государственного языка среди населения инородческих окраин».

За спиной этих слов стояли надежды на возможность русификации инородцев путем распространения среди них знаний русского языка, надежды, несбыточность которых в то время большинством считалась невозможной и невероятной.

Летом 1884 года генерал Розенбах, тогда только что назначенный на должность туркестанского генерал-губернатора, собрал в Ташкенте особую секретную комиссию, на которую возложил выяснение вопроса о том, что нужно и можно предпринять в сфере интеллектуальной жизни туземного населения. В состав комиссии вошло несколько лиц, бывших уже в достаточной мере знакомыми с языком туземного населения, с его бытом, религией и мировоззрением.

Эти члены комиссии заявили, что знакомство с народной жизнью и с исламом заставляет очень умеренно и осторожно относиться к надеждам на возможность успешной русификации туземного населения, в особенности сартов, ибо до тех пор пока они останутся мусульманами, они вряд ли могут обрусеть, причем не может быть даже и разговора об обращении их в христианство, ибо одно только допущение в край миссионеров неизбежно повлекло бы за собой самые нежелательные затруднения, не дав никаких солидных положительных результатов, потому что ислам, как религия, очень жизнеспособен и устойчив в силу своей большой приспособленности к удовлетворению духовных нужд народов, стоящих на той ступени развития, на которой стоят наши туземцы.

Вместе с тем, веруя в непреложность слов графа Толстого в их прямом значении и имея в виду наличность среди местного населения значительного числа лиц, нами интересовавшихся и нам симпатизировавших, комиссия признала желательным и полезным приступить к распространению среди населения знаний русского языка и общеобразовательных предметов преподавания в надежде, что это может служить постепенному интеллектуальному сближению с нами туземцев и к устранению предубеждения против нас, как завоевателей и иноверцев. Начать же первые опыты распространения упомянутых знаний, по мнению

названных членов комиссии, следовало бы, подыскав подходящих лиц, знакомых с языком и бытом населения, не в низшей, а в высшей туземной школе, в Мадраса, которое продолжало в значительной мере влиять на камертон духовной жизни туземного общества.

С точки зрения закона это представлялось тем более удобоисполнимым, что с 17 мая 1875 года все инородческие школы края de jure находились в ведении местных инспекторов народных училищ. (De facto этот закон по разными причинам до 1891 года оставался неосуществленным.) В духе вышеприведенных мнений членов комиссии был составлен и протокол заседаний, к которому были приложены три особые записки: о быте оседлого населения, о быте кочевого населения и об исламе как о теократическом кодексе[558].