Уходя из комнаты наблюсти за приготовлением палау или другого кушанья, вроде пельменей, хозяйка просит гостей не скучать, заняться едой и разговорами. Если дело происходит летом, то, вдосталь наговорившись, гостьи выходят на двор, идут осматривать постройки, отправляются в сад, если он имеется при доме, устраивают качель, до которой большие охотницы не только молодые женщины, но даже и достаточно пожившие, а не то забираются на крышу одной из построек, заглядывают на соседние дворы и смотрят, что там делается; увидев женщин, вступают с ними в разговоры, а наткнувшись на мужчин, изображают на своих лицах страх и смятение, кидаются назад с писком и восклицаниями вроде «вай-уляй» («ой, умру») или «вай джаным чикып китты» («ой, душенька выскочила») и чуть не кубарем летят вниз с крыши. Особенно интересными в такие моменты бывают старушки.
Поевши палау и вторично напившись чаю, гостьи расходятся, убедительно прося хозяйку не забывать и их, а остатки лакомств тщательно собираются и прячутся под замок, в маленький кованый сундучок.
В гости, особенно женщины, ходят всегда днем; религия советует и мусульманину, и мусульманке или возвращаться домой не позже последнего вечернего намаза-хуптан, или же, если это почему-либо не удастся, то ночевать там, где застанет ночь. Правило это соблюдается если и не всегда, то, по крайней мере, по возможности. На улицах сартовского города после намаза-хуптан вы никогда почти никого не встречаете. Исключение составляет лишь месяц поста, когда у большинства день обращается в ночь и наоборот.
Преимущественными способами передвижения туземной женщины являются: на близких расстояниях – хождение пешком, а на далеких – езда на арбе. Гораздо реже она ездит верхом на лошади. (Ездить на ишаках у женщин не принято.) В этом последнем случае она никогда не отправляется одна. В седло садится муж, сын-подросток или кто-либо из других родственников, а она усаживается позади него, на крупе лошади, поверх сложенного одеяла или другой подстилки. В одиночку верхом на лошади (на мужском седле) ездят обыкновенно одни лишь киргизки и цыганки.
Раньше мы упоминали уже о тех условиях, при которых женщина появляется на базаре; вместе с тем сказано было также и о том, что как религия, так равно и приличие требуют, чтобы женщина, выходя на улицу, не только закрывала бы свое лицо, но еще заботилась бы и о том, чтобы из-под чимбета и паранджи не было б видно ее всегда почти ярких нарядов. Это последнее правило соблюдается далеко не всегда. Замечая, что поблизости нет мужчин, женщина отбрасывает на голову чимбет, открывает лицо и часто на поворотах улицы не всегда успевает вновь закрыть его, встретившись с мужчиной. При встрече на людных улицах знакомые женщины, узнавшие друг друга по одежде или по голосу, подходят друг к другу совсем близко, становятся лицом к лицу, слегка приподнимают чимбет и, поболтав немного, расходятся. Обниматься при встречах на улицах, так же как это делается при встречах на дому, не принято. (Давно не встречавшиеся мужчины обнимаются и на улицах; иногда для этого и не слезают даже с лошадей.)
Вступать в разговоры на улице с незнакомыми между женщинами неприличным не считается. Так, напр., очень часто случалось, что к одному из авторов, к жене, ходившей под таким же чимбетом и паранджи, как и у сартянок, на улице подходили совершенно незнакомые женщины, спрашивали, почем брался кумач на рубашку или адряс на бешмет, осматривали и то и другое и затем отправлялись своей дорогой.
Вместе с тем приличие требует, чтобы женщина не разговаривала на улице с мужчиной даже при условии закрытого лица. Если муж, например, встречает свою жену на улице и имеет надобность сказать ей что-либо лично, то он делает это так, чтобы разговор не был замечен прохожими; он говорит ей негромко и смотрит при этом в сторону.
Женщинами низших классов туземного общества, а в особенности в кишлаках, все вышеперечисленные приличия в большей или меньшей мере игнорируются, однако же только в отношении своих единоплеменников; завидев русского, сартянка по меньшей мере сторонится и тщательно закрывает лицо, причем нередко прислоняется к стене, уткнувшись в нее последним, или же опрометью бросается назад или в сторону и скрывается в первую встречную калитку; часто случается, что сопровождающие ее дети не успевают улепетнуть вслед за ней и поднимают тут же, на улице, рев и вой. Реже, когда сартянка замечает, что на улице нет никого, кто мог бы осудить ее поведение, она не только не бросается бежать от русского, но, наоборот, отбрасывает чимбет и разглядывает проезжающего с замечательно добродушным любопытством.
Сартянка тоже, как и сарт, очень большая охотница до всевозможных зрелищ и увеселений, которые она называет общим именем тамаша (развлечение), а еще больше любит она праздники и разного рода праздничные сборища.
Накануне праздника, в день так называемой рапы, сочельника, во всех домах моют белье, пекут сдобные лепешки и заканчивают другие праздничные приготовления. Вечером того же дня женщины варят палау, блюда и чашки с которым разносятся родственникам, знакомым и соседям. Утром в первый день праздника встают обыкновенно очень рано, чтобы успеть вовремя вымести комнату и двор, вымыть голову, причесаться и принарядиться. Утренний намаз в этот день бывает не на рассвете, как в обыкновенные дни, а часов около 8 или 9. Мужчины, вырядившись в чистые чалмы и новые халаты, отправляются каждый в свою мечеть; за ними туда же устремляется и большинство женщин, посмотреть с улицы или с ближних к мечетям крыш на людный праздничный намаз, по окончании которого в городах вся эта толпа частью устремляется на базар, где в этот день большинство лавочек открыто, частью же рассыпается по городу. Если вы остановитесь у ворот какого-нибудь большого, зажиточного двора, вы увидите, как в продолжение всего дня сюда будут входить и выходить и мужчины, и женщины, до самого позднего вечера идет, что называется, сутолока. На другой день около полудня своеобразные звуки длинных сартовских труб, карнаев, извещают город о том, что на базаре или на другой площади города начинаются представления дарваза, ходящего по канату, или фокусника и клоуна, или публичные пляски батчи. Народ, что называется, валом валит на площадь и располагается здесь густыми толпами вокруг места представления; мужчины, женщины с грудными детьми, дети-подростки, девушки, все это перемешивается в пестрой и шумной толпе; масса женщин виднеется на ближайших крышах и на арбах; говор, шум; всюду снуют разносчики с изюмом, фисташками, халвой и леденцами; трубы неистово воют, сзывая сюда все большие и большие массы народа; мало-помалу около арены начинается давка, и случайно затесавшиеся сюда конные не могут уже сдвинуть с места своих лошадей. Среди толпы, – часть которой, ближайшая к арене, сидит на земле или стоит на коленях, образуя таким образом нечто вроде амфитеатра, – на большой серой кошме, под мирный гул громадного бубна и резкий визг туземного кларнета, то сладострастно поводя плечами и торсом, то вздрагивая всем туловищем, то быстро кружась на одном месте, пляшет хорошенький, разодетый в яркие наряды батча; притаив дыхание, тысячами глаз смотрит на него пестрая, как азиатский ковер, толпа; вот он завертелся еще быстрей, стал на колени и, слегка вздрагивая плечами, начал медленно покачивать вправо и влево своим гибким туловищем, одетым в яркий атлас. Как бешеная, как исступленная, взвыла толпа, привыкшая не аплодисментами, а диким криком выражать в этих случаях свое одобрение…
В городах праздник продолжается обыкновенно шесть или семь дней, а в кишлаках только три, причем там праздничное оживление за отсутствием акробатов, публичной пляски батчей и проч. гораздо меньше. Все тамошние праздничные развлечения ограничиваются одним лишь хождением по гостям. В некоторых кишлаках девушки, собравшись по нескольку человек, ходят из дома в дом, пляшут на внутренних дворах; разумеется, и получают за это угощение.
Весной в разных местностях Ферганы в разное время – в марте или апреле месяце – устраиваются так назыв. саили, загородные гулянья вроде нашего 1 мая. (Такие же саили бывают и в больших кишлаках.)
В Намангане, напр., они устраиваются три или четыре пятницы подряд в марте или начале апреля, смотря по весне. Где-нибудь за городом разбиваются палатки, в которых продают готовый чай, хлеб, изюм и фисташки; являются разносчики с разными лакомствами, и пельменщики[437] на скорую руку здесь же устраивают свои печи. В назначенный день с раннего утра сюда тянутся вереницы арб и толпы конного и пешего люда. Образуются сотни отдельных групп; женщины обыкновенно особо от мужчин. Пляшет батча; иногда появляется и акробат; реже на скорую руку устраивается скачка. Под вечер вся эта пестрая, разноцветная толпа длинной вереницей с песнями и бубнами возвращается в город.
Беременность и роды. Девочка
Есть много причин тому, чтобы сартянка радовалась беременности, в особенности же беременности первым ребенком. Во-первых, молодую женщину муж по давно установившемуся здесь обычаю почти совсем не отпускает со двора до тех пор, пока она не родит первого ребенка. Во-вторых, и религия, и народный ум видят в потомстве одну из ближайших наград за человеческие добродетели[438]. По той же причине женщина неплодная, не родящая детей, на каждом шагу слышит нарекания и сетования мужа на отсутствие потомства. Название неплодной чуть не равносильно названию поганой. Оттого нередки случаи, когда, не желая признаться в неплодии, женщина уверяет, что она была беременна, но плод прирос к ее внутренностям, отчего вторично забеременеть она уже не может. Такие рассказы о воображаемом прирастании плода здесь далеко не редкость. Не один раз к нам обращались за советом о том, как быть с этим приросшим плодом и что надо сделать для того, чтобы от него избавиться. Вместе с тем очень редко приходилось слышать сетования на многочисленность детей и трудность их содержания. Сарты говорят так: есть дети – в доме базар (оживление); нет детей – в доме мазар (уныние). Один только раз пришлось слышать о случае детоубийства, и то оно сопровождалось совершенно исключительными обстоятельствами. Калека мать, от рождения не имевшая ног, родила девочку. Не имея возможности ни сама двигаться, ни поручить кому-либо уход за новорожденной, она в отчаянии задушила своего ребенка. Случаи значительной плодовитости женщины очень нередки. Нам не раз приходилось встречать старух, родивших в продолжение своего замужества по 15–17 детей.
