Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 64)

Случаи особенно прочной нравственной связи между супругами, вследствие ничтожности числа браков, заключающихся по взаимному влечению, очень редки. Случается, впрочем, и не особенно редко, что муж и жена, сосватанные очень часто за глаза, оказываются вполне подходящими друг для друга, и тогда, с течением времени, между ними устанавливаются отношения привычки, прочности которых бывает вполне достаточно для того, чтобы союз этот не разрушался до самой смерти одного из его сочленов. Однако же и при подобных соотношениях между мужем и женой, благодаря тому, что вторая всегда находится в большей или меньшей материальной зависимости от первого, никогда почти не замечается между супругами отношений полной откровенности. Наоборот, гораздо чаще случается, что половина поступков жены навсегда остается тайной для мужа, а двери ее нравственного мира гораздо чаще открываются не только приятельнице, но даже и просто знакомой женщине, чем последнему.

Несмотря на то, что и религия, и обычное право, признают мужа главою семьи, очень нередко случается, что глава этот вполне подпадает влиянию жены. Мы знали и такие семьи, где жены не только держали мужей в руках, но даже и били их. Один из таких супругов был волостным управителем. Чрезвычайно расторопный и очень толковый в делах своей службы, крайне строгий и даже суровый с подчиненными, он совершенно терялся каждый раз, как только входил во внутренний двор. Раз, когда он задумал было взять себе вторую жену, супруга надавала ему таких звонких пощечин, что звук их был слышен, вместе с ее криком, даже и на улице.

В прежнем Наманганском вилаете был и такой курьез. Лет 25 тому назад здесь умерла женщина, некая Халь-биби, известная в народе под именем Халь-мираб-баши. Муж ее Ходжа-бек-мираб был в Наманганском вилаете начальником над мирабами, заведующими разделом арычной воды. Еще и при жизни мужа, хорошо знакомая не только с обычным правом, но даже и с подробностями местной ирригационной системы, энергичная, бойкая и никому не дававшая спуску, Халь-биби всегда принимала самое непосредственное участие в мужниных делах, а после смерти Ходжа-бека, когда ей было уже под сорок лет, она оделась в мужское платье, надела сапоги, чалму и кулак и, заставив наман-ганцев признать ее своим мираб-баши, заняла место своего мужа и отправляла эти обязанности до самой смерти. Сын ее Сарымсак-датха, которому она сама проложила дорогу в ханский дворец, был впоследствии хакимом (губернатором) Намангана.

Что же касается до посредственного, или косвенного, участия в административных, политических и других делах, то в них принимали участие жены не только ханов, но даже и сравнительно мелких чиновников.

Если слаба нравственная сторона тех родственных уз, которые существуют здесь между детьми и родителями, то в отношении других родственников такой связи и вовсе не существует, несмотря на то, что о родственных чувствах и отношениях толкуется очень много. Отношения между родственниками, даже и такими, как братья и сестры, если нет никаких побочных и главным образом материальных обстоятельств и причин, ровно ничем не отличаются от отношений между знакомыми людьми. Редки случаи, когда родные помогают друг другу из своих собственных средств. Этого рода проявления родственных чувств и соотношений наичаще встречаются в среде служилого класса, где, отнюдь не трогая собственной своей мошны, имеется некоторая возможность поиграть на струнах родственности при помощи представления того или другого доходного местечка.

Таким образом, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что здесь ни для взрослого мужчины, ни для взрослой женщины, в большинстве случаев и, за исключением лишь любви к малолетнему ребенку, и то лишь в возрасте его беспомощности, никаких других родственных чувств не существует. Для русского человека в этом отношении есть выход, ибо хотя он и знает сущность 5-й заповеди[435], но ему также, и совершенно достоверно, известно, как понаслышке, так равно и по житейскому опыту, что «каждый за себя, а Бог за всех». У сарта такой поговорки нет, а заповедь есть. Вот он и находится в несколько как бы безвыходном положении. Книжники и фарисеи отлично знают, что вот этому сарту, имеющему целую ораву детей, в истинном значении этого слова есть нечего, тем не менее его и стыдят, и убеждают в том, что должен он убогого своего родителя призреть. «Призреть надо, действительно надо, только трудно мне это, очень уж трудно. Грешники мы все перед Богом, вот что я думаю», – говорит он и при этом вздыхает. Но вслушайтесь в тон его голоса, всмотритесь в выражение его лица, и вы увидите, что он говорит далеко не то, что думает. А думает он приблизительно так: «Призреть надо; не дать же умереть человеку с голоду; надо призреть, да только не мне это сделать, не с моей оравой на плечах, не с моим рублевым заработком в неделю. Сила тут нужна, а не я». Но что это за сила такая, он, сарт, никогда вам не ответит, ибо и сам толком не знает, где и в чем эта сила. А не знает он этого по двум причинам. Во-первых, он, не знающий и до сих пор в практике своей общественной жизни ни приютов, ни богаделен, ни других учреждений этого рода, предназначаемых для призрения убогой и беспомощной части человечества, он, говорим мы, сарт, никогда не останавливался на этом вопросе подолгу и никогда не делал попыток к его разрешению. Во-вторых, он плохо знает историю своей религии. Если бы он знал хорошенько последнюю, он ответил бы книжникам так: «Пророк повелел каждому мусульманину кроме поземельной подати платить еще и зякет в размере сороковой части капитала, стад и другого имущества. Пророк повелел, чтобы зякет употреблялся одинаково как на ведение войны за веру, так и на содержание бедных и убогих. Зачем наши ханы и эмиры присвоили зякет себе? Зачем они стали употреблять его на свои только нужды? Зачем они нарушили завет пророка? Зачем они ограбили бедных и калек? Если бы они не сделали этого, было бы чем призреть и моего отца».

Переходя к правилам вежливости и приличий, предписанным туземной женщине, заметим, что правила эти известны в большей или меньшей степени во всех слоях туземного общества, но фактическое соблюдение многих из них мы встречаем главным образом в городах, и то лишь в среде более или менее состоятельного населения, к которому мы в данном случае и обратимся.

Мы уже сказали, что при входе в комнату мужа, отца или другого родственника старше ее летами, женщина, особенно в присутствии посторонних, встает; при этом она потупляет глаза и слегка надвигает платок на лоб, дабы скрыть волосы и иметь возможно скромный и целомудренный вид. Говоря на ты с теми лишь, кто моложе ее, туземная женщина каждого взрослого мужчину называет ака (старший брат), а женщину старше ее летами – ая (тетка) или биби (сокращ. бе, что значит госпожа)[436].

Гостья, стоящая по общественному положению или по состоянию ниже хозяйки, встает с места каждый раз, как то же делает и последняя. Приехавшая откуда-либо женщина должна первая побывать у своих знакомых. Желающая с кем-либо познакомиться, идет туда, неся какой-нибудь подарок: кусок материи (на рубашку или на халат), блюдо палау, блюдо с лепешками, фисташками и изюмом или что-либо в этом роде. Если с пришедшей желают быть знакомыми, то перед уходом последней ее отдаривают, так чтобы ценность возвратного подарка была бы отнюдь не меньше ценности подарка, принесенного гостьей. В противном случае, если последнее условие не соблюдено, гостья, едва успев выйти за дверь, начинает сначала ворчать, а потом и совсем-таки ругаться за ничтожность оказанного ей почета.

В присутствии гостей хозяйка оставляет работу.

Если ожидают гостей, равных с хозяйкою или стоящих выше ее по богатству и общественному положению (о таком посещении обыкновенно предуведомляют заранее), то хозяйка, не имеющая помощниц, зовет одну из своих небогатых соседок помочь ей в стряпне. В ожидании гостей метут и убирают комнату, развешивают в одном из углов наиболее нарядные рубахи и халаты, наскоро пекут лепешки, заранее приготовляют рис для палау и пр. Поприбравшись немного, хозяйка одевается. Являются гости, обыкновенно со чады и домочадцы. Хозяйка встречает их вне комнаты; кто-нибудь из домашних, а не то так и она сама, снимает с наиболее уважаемых паранджи и отбирает принесенные гостьями подносы с подарками; паранджи снимается всегда на дворе, надевать его в комнате считается неприличным так же, как у нас, напр., сидеть в комнате в пальто, калошах и пр. Сняв паранджи, гостьи здороваются с хозяйкой, обнимаются, спрашивают друг друга о здоровье и говорят разные пожелания. Целоваться при встречах, хотя бы и очень радостных, ни между мужчинами, ни между женщинами отнюдь не принято. Гостьи рассаживаются в переднем углу комнаты на подостланных им одеялах; появляется дастархан: лепешки, фисташки, изюм, плохие конфеты, привозимые сюда из России, леденец, халва, летом фрукты и всенепременно чай. Одною из присутствующих лепешки ломаются на кусочки и раскладываются на подносе или на дастархане. Первой берет наиболее важная из гостей, за ней другие и уж после всех хозяйка и то лишь по особому приглашению самих же гостей. Желая сделать удовольствие хозяйке, гостьи оделяют лакомствами ее детей, целуют их, спрашивают, учатся ли они и пр. Начинается болтовня; рассматривают друг у друга наряды; справляются об их стоимости; сплетничают; слегка пикируются; сообщают друг другу новости; грудные ребята, привыкшие к люльке, ревут благим матом; матери тщетно стараются уложить их спать и, наконец, наскучив их писком, выпроваживают куда-нибудь с детьми-подростками.