Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 63)

Мазаров очень много; большинство наиболее чтимых находится в горах или предгорьях Ферганы, почему для посещения их избираются обыкновенно май, июнь или июль месяцы, когда в горах наступает лучшее время года, а подножный корм еще не совсем стравлен.

Все мазары обладают более или менее различными свойствами. Так, напр., посещение Араванского мазара помогает от головных болей, а посещение мазара, находящегося в Канибадаме и носящего название кук-юталь-мазар, считается наиболее верным средством от чахотки и коклюша (кук-юталь – коклюш и чахотка). В Наманганском уезде особенно чтимых мазаров – два: Падша-ата и Бава-ата; оба они находятся в горах и довольно высоко: наибольшее число богомольцев, пеших и конных, тянущихся сюда целыми караванами, приходит в июне месяце. Про оба эти мазара сарты говорят так: «Хочешь молиться о богатстве, иди на мазар Падша-ата; молиться о рождении ребенка – иди на мазар Бава-ата».

Из мазаров, известных не только в Фергане, но и далеко за ее пределами, следует упомянуть о мазаре Тахт-и-Сулейман (трон Соломона), находящемся на вершине горы того же имени, около города Оша[433].

Отправляясь на богомолье, мало-мальски состоятельные люди берут с собою туда же жертвенного барана или козла. Если дорога это позволяет, то женщины и дети едут на арбах. Набожные идут часть пути пешком, гоня перед собою барана или козла. Придя на мазар и совершив там моление, режут приведенное сюда жертвенное животное; шкура и часть мяса отдается шейхам данного мазара, из рода в род пользующимся правом получения всех вообще приношений, делаемых богомольцами, а другая часть съедается здесь же, на мазаре, самими последними. (Такое жертвоприношение называется худаи – божеское). Иногда, если предполагается посещение одного из ближайших мазаров, вместо заклания барана, или козла, ограничиваются одним лишь приготовлением на мазаре какой-либо пищи, принятие которой здесь же считается душеспасительным (саваб).

Нередки случаи, когда на такие ближайшие по расстоянию мазары женщины ездят без мужей. Пять-шесть баб составляют компанию, забирают припасы, нанимают сообща арбу и отправляются.

Говоря о мусульманской религии и ее житейском значении, мы сказали уже между прочим и о том уровне, на котором стоит развитие или, вернее, сумма знаний, обладаемых туземным обществом. Потому здесь, говоря о знаниях женщины, мы считаем возможным ограничиться тем лишь замечанием, что в общем круг ее знаний гораздо уже, чем у мужчины. Грамотных женщин, обыкновенно с трудом разбирающих небольшое число книг, написанных на тюркском языке, и с трудом же могущих написать какое-нибудь простенькое письмо, немного. Чрезвычайно редкими исключениями являются женщины, знакомые с богословием и правом, к которым в этом случае обращаются (обыкновенно женщины же) с вопросами и за советами так же, как обращаются с этим к улемам-мужчинам, и относятся к ним с громадным уважением. Ничто не возвышает здесь человека в глазах других людей и даже целого общества так, как знание, начитанность и богатство.

Благодаря безграмотности большинства женщин, нередки случаи, когда письма заменяются ими разными символическими предметами. Так, напр., женщина, соскучившаяся о муже, посылает ему белье, в которое завертывает немножко соломы и кусочек угля. Этим она говорит, что в отсутствие своего сожителя от тоски пожелтела, как солома, и почернела, как уголь. Желая дать знать о покойнике, посылают синюю нитку. (Синий – цвет траура).

Особенно малыми знаниями отличается женщина деревенская, кишлачная. Там нередки случаи, когда она умеет считать лишь до ста, и то не всегда правильно, говоря, напр., вместо сорока (кырк) – два раза двадцать (ики-игирма), и пр. Большая часть кишлачных женщин не знает счета денег, не знает, сколько тенге в тилле, чек в тенге, или копеек в рубле, и в большинстве случаев не имеет никакого понятия об единицах веса и числе месяцев в году. Одна женщина в Нанае при нас говорила, что ее ребенку нет еще года, что ему всего только 17 месяцев.

Все же как городские и кишлачные женщины, так равно и большинство мужчин имеют крайне запутанные представления об исчислении времени. У мусульман времяисчисление лунное, причем большинство под именем месяца разумеет не известное число дней, а факт, так сказать, появления луны. Поясним примером. Родится ребенок в конце луны. Нарождается и кончается вторая луна; затем нарождается третья; проходит со дня рождения ребенка счетом, положим, 45 дней. По истечении их мать и отец ребенка говорят, что ему три месяца, ибо со дня его рождения они видели три луны. Очень нередко приходится слышать, что такая-то ходит беременной вот уже одинадцать месяцев. Так же считают и лета, причем кроме вышеизложенной путаницы, по достижении ребенком, напр., пяти лет, не говорят, что ему пошел шестой год, а говорят: ему шесть лет.

Мы упоминали уже и о том, что нравственная сторона родственных связей между туземцами в общем очень слаба; при этом замечается, что в большинстве слоев туземного общества родители любят своих детей несравненно больше, чем дети родителей, а из разных детей большею любовью пользуются малолетние. Особенно душевное отношение к детям мы встречаем в бедных классах, где нередко приходилось видеть случаи такого баловства детей, в результате которого последние окончательно, как говорится, отбиваются от рук. Замечательно, что наиболее резкие примеры такого баловства и всевозможных поблажек детям всегда встречались в наиболее бедных кишлачных семьях. Нередко приходилось видеть, как мать долго упрашивает сына или дочь принести со двора дров, воды или чего-нибудь подобного; те не только не соглашаются, но даже делают вид, что не слышат ее слов. Тогда она бросается на них с кулаками, а они, ловко увернувшись от нее, выскакивают на улицу и все-таки не исполняют ее просьбы или требования. Жившая у нас девочка лет 13 была очень дружна со своей матерью, женщиной лет 35; затем, когда девочка стала подрастать, мать вполне подпала под ее влияние, никогда ей ни в чем не прекословила, обращалась с дочерью так, как бы считала ее выше себя и нередко получала даже от последней выговоры и наставления. Все сказанное служит между прочим причиною того, что в бедных семьях дети, в особенности девочки, сравнительно очень поздно начинают помогать родителям в их домашних, полевых и других работах. В Нанае мы знали очень бедную семью, где даже девочка, лет 12, ровно ничего не делала, а сын здоровый, краснощекий парень, донельзя избалованный матерью, начал помогать старику отцу только по достижении 17-18-летнего возраста, да и то на каждом шагу отговаривался всевозможными воображаемыми болестями. По поводу баловства детей бедным людом от самих же бедняков нам не раз приходилось слышать рассуждения такого рода. У богатых людей, говорили нам, есть земли, сады, лошади, бараны; они все это холят и любят не меньше своих семей, а бедняку остаются одни только дети, на которых он и сосредоточивает свои привязанности.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что в городах дети приучаются к труду раньше, чем в кишлаках, а у достаточного населения раньше, чем у бедного, причем везде дети с матерью живут гораздо дружнее, чем с отцом, а почтение к родителям, всегда лишь наружное и встречающееся лишь в более или менее зажиточных семьях и тех, где все домашние распорядки ведутся мужем, а не женой, ограничивается лишь тем временем, в продолжение которого дети находятся под родительским кровом. (С отцом дети всегда говорят на вы; с матерью иногда говорят и на ты, но сравнительно редко, и то больше – в кишлаках).

Выйдя замуж, женщина продолжает видеться только с матерью; отца она видит или очень редко, или даже и совсем прекращает с ним какие бы то ни было сношения.

Родителям замужней женщины некоторое наружное почтение отдается в том только случае, если они зажиточны. При обратном условии мать-вдова очень часто делается работницей своей замужней дочери, живет у нее на правах прислуги, исполняет все черные домашние работы и в вознаграждение за труды получает старое, поношенное платье и обувь своей дочери, вышедшей замуж за зажиточного человека. Раз мы видели такую сцену. Мать, жившая у замужней дочери, что называется, из милости, не угодила последней, неладно приготовив какое-то кушанье. Дочь позвала ее, при нас же выругала старуху и заставила ее готовить снова. Несмотря на подобную обстановку, очень нередки случаи, когда такая мать не оставляет своей дочери до самой смерти. Куда она пойдет, если у нее за смертью мужа нет своего угла? Где бы она ни пристроилась, везде к ней будут относиться одинаково. Будь она богата, тогда, конечно, другое дело. Она или жила бы сама по себе, взяв какую-нибудь бедную семью для исполнения полевых работ, или, если бы даже она и поселилась у дочери, то имела бы и отдельное помещение и всяческий почет.

В тех семьях, где соблюдается этикет и приличия, при входе в комнату старшего мужчины, хозяина дома, встают и не садятся до тех пор, пока он не сядет, не только жена, дети и другие родственницы, но даже и его мать.

При посторонних людях между мужем и женой отнюдь не принято выражать какие бы то ни было отношения интимности, в этих случаях муж всегда говорит в серьезном тоне, а жена выслушивает его с видом возможного смирения. При посторонних же муж и жена всегда говорят на вы и никогда не называют друг друга по имени, что считается в высшей степени зазорным. В глаза они называют друг друга именем их старшего ребенка, а если такого нет, то именем брата мужа, или брата жены, или же говорят друг с другом в третьем лице. За глаза муж, говоря про свою жену, говорит: «мое семейство», а жена, говоря про своего мужа, и тоже не называя его по имени, говорит: «мой муж, мой хозяин, отец моей дочери» и пр.[434]