Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 56)

Выше мы сказали уже, что не только все состоятельные женщины, но даже и большинство тех бедных, которые имеют мужей и достаточно взрослых сыновей (свыше 10–12 лет), избегают сами ходить на базар, посещение которого считается для них неприличным. Тем не менее в базарный день женщин здесь немало.

В переулочке, пустынном в обыкновенные дни и набитом в базарные и конным, и пешим людом, стоит несколько десятков женщин в серых и синих, затасканных и отрепанных паранджи с мотками пряжи в руках. На углу, прижавшись к стене и присев на корточки, в таком же отрепанном паранджи сидит маленькая, сгорбленная старушонка; на коленях у нее широкая, плоская корзина с лепешками, поверх которых наброшен красный, затасканный и засаленный дастархан; о том, что она старуха, вы узнаете по морщинистым сухим рукам со скрюченными пальцами. Мимо нее проходит молодой парень с такой же корзиной на голове и во всю глотку орет: «иссык» (горячие), привлекая этим возгласом покупателей. Старушонка сидит молча, ибо ей не только кричать, но даже и говорить громко на улице и грешно, и зазорно; она женщина, заифкши, заиф (что по-арабски значит – «слабый», «беспомощный»). Идете вы мимо нее и невольно думаете, не для нее ли, именно для этой седой, сгорбленной старушонки был пригототовлен сей многозначительный термин, поистине она заиф. Очень возможно, что она просидит молча здесь, в уличной грязи, и лишь к вечеру успеет продать свои 20 лепешек, выручив на них каких-нибудь 10–15, много 20, копеек чистого барыша.

Будь у нее подросток сын, она послала бы его на базар, а сама осталась бы дома, но послать ей положительно некого. Дочь была замужняя, умерла; сын был, ушел работать поденщиком в Ташкенте и пропал без вести; был муж, умер несколько лет тому назад, оставив ей крошечный дворишко, в котором живет она изо дня в день, наедаясь досыта лишь в редких, исключительных случаях, да и то не дома, а где-нибудь в гостях, на поминках, на праздниках, где ее угощают в качестве нищей. Как не умирает она с голоду, известно одному Аллаху. Поистине, Аллах велик, и чудны дела Его. Он акбар (великий); Он рахман (милостивый); Он хи (сущий)[420]; Он дал ей силу приучить свой организм питаться в течение суток одной лепешкой и несколькими чашками того, что она называет чаем, и что, в сущности, есть отвар ей лишь одной известных трав. Судите сами, что было бы с ней без Аллаха.

Но пойдемте, читатель, дальше по базару; не стоять же нам здесь, перед этой старушонкой.

Толкотня страшная. Вот ряд с тюбетейками. Лавки маленькие; передние фасы, как и у всех вообще здешних лавок, открытые; поверх кошей, постланных на полу, разложены ряды разноцветных, черных, красных, синих и лиловых тюбетеек, расшитых цветами. Продавцы чинные, опрятные; около каждой лавочки народ; мальчишки ковыряют в носу и смотрят на красные тюбетейки; дальше чай, сахар, подносы и фарфоровые чайники. А вот и красные ряды. На перекрестке, вдоль лавок, расселось несколько женщин с вышитыми платками и кушаками. Вот хорошо одетая сартянка дробной, плавной походкой плывет мимо лавок с ситцами и робко оглядывается по сторонам. Она совсем молоденькая. С год тому назад ее отдали замуж. Сегодня, отпросившись к матери, она улизнула на базар; больше всего ей хотелось взглянуть на ситцы и лавочки аттаров, продающих пуговицы, тесьмы, зеркальца, запонки и другие блестящие мелочи. Если бы вы знали, как стучит у нее сердце от страха встретиться с отцом или мужем, которые наверно узнают ее и по калошам, купленным еще так недавно, и по паранджи. Она хотела надеть чей-либо чужой, но взять его было не у кого, и потому пустилась наудалую. Повернем за ней направо, мимо ситцев, разноцветных платков, канаусов, атласов и других материй, к аттарам. Проказница перешла на другую сторону и рассматривает бусы, а мы остановимся вот у этой лавочки. У переднего ее фаса между бусами, нитками кораллов, пуговицами, пузырьками, ящичками с cерой, квасцами и кусочками каких-то корней сидит молодой красивый сарт. Он сосредоточенно смотрит куда-то в сторону, стараясь не глядеть на старуху, которая долго стояла перед ним, но, устав стоять, присела на корточки. «Так что ж, возьмете, что ли?» – слышится из-под порыжевшего от времени и сильно иссекшегося волосяного чим-бета. Сарт молчит и смотрит в сторону. «Ей-богу, я в прошлом году сама купила по 40 к. золотник. Дайте по 30 к.». – «По 20 к., больше не дам». – «Боже мой! Боже мой, что мне делать! Хоть по 25 к. дайте». – «Ну, ступай, сказал, больше не дам – чего торгуешься». – «Возьмите, возьмите, коли не хотите прибавить», – и рука с кораллами протягивается к сарту.

Рассказывать ли вам, читатель, что такое происходит здесь? Говорить ли о том, как сегодня утром эти кораллы были сняты с дочери; как плакала девочка, расставаясь со своим единственным украшением, которое год тому назад покойный отец подарил ей к празднику? Нужно ли говорить, зачем все это было сделано? Конечно, нет. Скучно все это. Уйдемте отсюда. Вон на углу чайхана. Несколько расфранченных бай-бачей (молодых купчиков) сидят на ковре. Перед ними – поднос с лепешками, фисташками и изюмом. Хорошенький батча наливает из медного чайдуша в чашку чай и подносит каждому по очереди. Батча кокетничает и строит глазки. От него берут чашку, заставив его пригубить. Один из присутствующих всматривается в толпу, прищуривает глаза и медленно, как будто оправляя на себе халат, прикладывает правую руку к левой груди. Он узнал в толпе одну из знакомых ему кокоток и делает ей хушамат; она быстро проходит в своем нарядном, блестящем на солнце, светло-сером паранджи и осторожно оглядывается в сторону чай-хань،. А вот в толпе идет худой, угрюмый сарт и вполголоса разговаривает сам с собой. Остановился, не обращая внимания на то, что его толкают со всех сторон, выложил из кожаного мешочка, болтающегося на кушаке у левого бедра, несколько медных и серебряных монет на ладонь левой руки, осмотрел их, сосчитал, потыкал каждую указательным пальцем правой руки, осмотрелся зачем-то по сторонам, сложил деньги опять в мешочек и пошел дальше. Он ткач; он только что продал вытканную им за неделю материю, получил 1 рубль чистого барыша и идет теперь в капан (хлебный базар). На этот рубль он должен купить кусочек мяса, кусочек сала, несколько фунтов рису, чечевицы и муки, моркови, луку и дров, а жена его должна будет позаботиться о том, чтобы всего этого хватило им с двумя детьми на целую неделю.

Сколь хорош и поучителен этот базар! В нем жизнь или, по крайней мере, драма жизни, та живая, правдивая драма, которой не увидишь ни на каких подмостках, ибо на них наука драматического искусства не пускает те типы, которые во всей жизненной наготе мы видим здесь. Здесь все, и куски ярко-блестящего атласа, и отрепья старого, истасканного паранджи, и купцы, ворочающие десятками и сотнями тысяч, и ткачи, зарабатывающие один рубль в неделю, и расфранченная проказница, убежавшая из дому посмотреть на базар, и старуха, продающая лепешки, чего, чего тут нет!

Еще за полверсты, за версту слышится базарный гул, базарный шум. Пойдите ближе. Вы начнете различать какие-то нестройные звуки; войдите на самый базар, смешайтесь с толпой, откройте ваши глаза и уши, и вы услышите целую оперу; вы услышите и мягкий, плавный смех разъевшегося купчины, и надтреснутый, слабый вопль старухи, придавленной нищетой, и поединок двух бедняков, азартно торгующихся друг с другом за три гроша, которые ни один из них не хочет уступить другому, ибо эти три гроша – полторы лепешки, на которых в крайности можно прожить целый, длинный для голодного человека, день.

Здешний базар – это огромный анатомический театр, в котором на глазах всех зрячих людей искусная рука жизни демонстрирует все язвы и недуги местного человечества.

Таким образом, непосредственное участие в добывании средств жизни женщина принимает только в наиболее бедных классах, а исключительно ее трудом семья живет в тех лишь случаях, когда в доме нет мужчины, причиною чего обыкновенно бывает или вдовство женщины, или временная отлучка мужа, которая продолжается, впрочем, иногда очень долго, в течение нескольких лет. Мы знали, например, женщину, от которой муж сбежал, оставив ее с тремя малолетними детьми. Женщина эта, жившая в кишлаке, принуждена была содержать и себя, и детей личным своим трудом.

В том случае, если муж уходит на работу или уезжает по торговым делам надолго, и если он мало-мальски порядочный человек, он оставляет семье запас зерна, муки и небольшое, обыкновенно, количество денег. Мы знали состоятельные купеческие семьи, обороты которых простирались от 20 000 до 40 000 р., в которых мужья, уезжая за баранами в Семиречье или в Западную Сибирь, оставляли семействам, сверх запасов сала, муки, риса и пр., не более 15-2 р. сер. Иногда даже и этих денег не оставлялось в наличности, а предлагалось получить их с одного из должников.

Бывают и такие случаи. Муж живет в работниках. Жена его, обретающаяся в том же кишлаке или городе, долго не получая от мужа никакого вспомоществования, идет к казию. Казы присуждает мужа к еженедельной уплате ей, жене, 40 к. сер., цифры, искони установленной народным обычаем, причем совершенно игнорируется то обстоятельство, что, когда обычай этот установился, пуд пшеницы стоил от 10 до 15 к., а теперь этот же пуд стоит от 50 до 30 к. сер.