Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 38)

После земледелия следуют садоводство и лесоразведение; сушение фруктов; а из производств – тканье бумажных, полушелковых и шелковых материй; выделка кож; приготовление обуви; гончарное дело, кузнечное, ножевое, седельное, шорное, кожевенное и красильное (нитки); приготовление медной посуды; литье местного чугуна, в общем развитое очень слабо; выделка серебряных и золотых украшений; плотничество; извоз; токарное дело; приготовление арб, плугов, вил и лопат; вываривание смолы-мум из нефти; обжигание древесного угля; изготовление камышовых плетенок. Вот, в сущности, почти и все. Металлы, стекло, сукна, ситцы, фарфоровая посуда, значительная часть столярных инструментов, котлы, гвозди, иглы, наперстки, зеркала, чай, сахар, частью писчая бумага, все это привозится из России[349].

Фабрик, заводов и всякого вообще крупного индустриального производства нет; все существующие носят исключительно кустарный характер.

Все, что выделывается здесь, выделывается отдельными лицами или на дому, или же в особых лавках – мастерских (дукан), находящихся обыкновенно при доме же (ткацкие; арбы; обувь; ножи; посуда) и реже – на базаре (кузнецы, токари, медники, серебряники).

В большинстве случаев отдельные мастера, занимающиеся одним и тем же производством, избирают из своей среды старшину – аксакала, который играет лишь роль маклера, отыскивающего работу, берущего на себя разного рода порительства и пр., за что он получает при заключениях условий и расплатах некоторое денежное вознаграждение, так наз. шерикана[350].

Кузнец, работающий от себя и не имеющий подмастерья, добывает в день чистого дохода от 20 до 40 к.; красильщик от 40 до 60 к.; ткач бумажных материй от 15 до 30 к.; ткач шелковых материй от 20 до 40 к.; кожевник от 40 до 70 коп.; плотник и штуатур от 50 к. до 1 р.; джуазкеш, гонящий масло, – от 15 до 30 к.

В большинстве кустов мастер – хозяин (халифа, устакар) имеет работников-подмастерий (нимкер), нанимаемых им на разных условиях: очень часто понедельно, от базара до базара, или помесячно. Кроме пищи такой нимкер получает от 40 к. до 1 р. 26 к. в неделю. Еженедельный же доход самого хозяина-мастера для разных производств колеблется от 2 до 4 р.

Торговля существует одинаково, как внутренняя, так и внешняя, ввозная и вывозная.

Предметами внутренней торговли главным образом служат, разумеется, продукты тех производств, о которых было уже упомянуто выше. Наиболее прибыльными считаются: торговля в городах хлебом, а в кишлаках – мясом.

На хлебе барыши получаются благодаря ежегодным колебаниям цены. В конце лета и осенью, когда хлеб нового урожая только что обмолочен и охотно продается бедным населением, нуждающимся в деньгах для уплаты податей и для потребностей домашнего обихода, зерно скупается торговцами и перепродается ими же в конце зимы или весною, по значительно возвысившимся уже ценам.

Несмотря на то, что религия относится к мясничеству, так же как к акушерству, ремеслу цирюльников и некоторым другим занятиям, крайне неодобрительно, называя их макрух (презренные; неодобряемые), торговля мясом чрезвычайно распространена: ни одного почти кишлака, где не было бы мясника-касаба и вместе с тем нигде касаб не процветает так, как в захолустных, исключительно земледельческих кишлаках, имеющих большие, сравнительно, запашки.

Мясо, по большей части, с половины мая и по ноябрь, т. е. со времени поспевания ячменя и по конец полевых работ, продается по обыкновенным, местным базарным ценам, но в уплату за него берутся не деньги, а зерно, причем последнее оценивается мясником всегда значительно ниже существующих базарных цен и еще ниже, если покупатель берет мясо и сало в кредит. Этого рода торговля для отдельного лица не допускает особенно больших норм оборотного капитала, так как в кишлаке мясник редко бывает один, но зато в продолжение лета в подходящих селениях касаб наживает капитал на капитал.

(Средний оборотный капитал кишлачного мясника можно считать колеблющимся от 50 до 200 р. сер., причем капитал менее 100 р. успевает обернуться около 2 раз).

Пойдемте, читатель, опять в Нанай.

Жарко после обеда в начале августа. Мы подъезжаем к Нанаю с западной стороны, со стороны Ахтама, по ровной, сплошь возделанной, Бий-баг-дала (степь, без садов), на которой кроме хлебов и небольшого кишлака Кук-яр, и на самом берегу Падшааты ровно ничего нет.

В версте слева поднимаются предгорья; вправо желтая, зеленая и серая Бий-баг-дала с маленьким Кук-яром, а прямо перед нами, сейчас же за широким, каменистым оврагом Падшааты, темно-зеленым пятном стоит Нанай, весь ушедший в густую листву урюков и талов, над которыми кое-где торчат высокие старые тополя.

У самой Падшааты проезжаем мимо хирмана с кучей провеянной уже пшеницы. Сбоку груда самана (мелкая солома), а около нее невыпряженная арба с виноградом и дынями. Два человека на корточках присели около зерна и вешают его на туземных деревянных весах, причем вместо гирь служит виноград, который здесь, в Нанае, продается на вес пшеницы.

Около них две молодые цыганки назойливо предлагают иголки, наперстки и нитки угрюмому хозяину хирмана, не обращающему на них ровно никакого внимания.

Появился откуда-то каляндар[351] – нечто вроде нищенствующего монаха – сказал обычное в таких случаях приветствие „хирман тулсун“– «да будет полон хирман», неистовым голосом причитал пожелания хозяину всяческих благ и получил несколько пригоршней высевок.

По каменистой тропинке спускаемся на Падшаату и переезжаем ее вброд по дну, сплошь усеянному крупными каменьями; лошадь то и дело спотыкается и обрызгивает впереди идущего крупными каплями холодной воды.

Поднявшись немного в гору по крутой, малоезжей тропинке, въезжаем в узенькую, кривую улицу с ее неизменными здесь глинобитными стенами, с выглядывающими из калиток ребятишками, с арычками и навозом.

Целая стая кур бросилась от наших лошадей во все стороны, оставив маленький ток посередине улицы, где, очевидно, кто-то молотил несколько снопов пшеницы.

Направо пустырь с кучами навоза и остатками развалившихся стен. Налево кузница с мехом, с кетменями и серпами, развешанными по стене и с кузнецом в кожаном фартуке, сосредоточенно отбивающим старый кетмень небольшим железным молотом.

Здоровый, рослый парень едет навстречу нам на шустром, сытеньком 2-годовалом жеребчике, навьюченном четырьмя большими снопами пшеницы, в один из которых заткнут серп.

Посередине улицы, перед калиткой, баба в белой матовой рубахе и белом же, распущенном по плечам, грубом кисейном платке молотит палкой два снопа пшеницы. Занявшись работой, она увидела нас тогда только, когда мы с ней поравнялись; бросила палку и как шальная метнулась в калитку, забыв на улице крошечного, благим матом заревевшего мальчугана. А вот и гузар, маленький кишлачный базарчик и клуб в то же время.

Налево, под большими старыми талами, лавка с навесиком и супой, прилепившейся сбоку, у арыка. Через разобранные дощатые двери видна внутренность лавки: к передней, закопченной дымом стене приделана в сажень длиной плаха с торчащими из нее длинными железными гвоздями, на которых висят части разобранной бараньей тупи. Касаб (мясник), с жирной шельмоватой рожей, в засаленном халате, поджидает вечерних покупателей и от нечего делать убирает в мешок пшеницу, ссыпанную прямо на земляной пол в дальнем правом углу лавки.

На супе расположился только что приехавший из города са-тукчи; под талом стоит его сильно вспотевшая узкогрудая лошаденка под неуклюжим вьючным седлом; она притащила и хозяина, и большой, из толстой бумажной материи, хурджун с разным мелочным товаром.

Сатукчи разостлал затасканный коврик и разложил тех червячков, на коих должна будет ловиться рыбка, именуемая пшеничкою.

Справа поместилось несколько кусков местных грубых бумажных материй: маты, калями и алека. Слева несколько аршин розового ситца с крупными, аляповатыми разводами, а в середине тот пестрый хлам, без которого трудно представить себе какой бы то ни было, даже и не туземный, базар. Три крошечных оловянных зеркальца облокотились спинами на положенный сзади их кусок маты и внимательно осматривают проходящий мимо люд; впереди их выстроились в ряд десять-двенадцать конусообразных кусков вонючего сартовского мыла, а за ними, ближе к краю, перемешались оловянные колечки, несколько кусков халвы и сахару, сякич (древесная смола, которую очень любят жевать женщины и дети), широкие и узкие тесьмы-джияк, иголки, очкуры, пуговки, бусы и прочая дрянь, на которую глазеет целая куча чумазых ребят; не без трепета взирают они на молчаливого сатукчи и шепотом сообщают друг другу свои замечания.

На другой стороне улицы, против мясника, еще две лавки с такими же маленькими навесиками. Одна из них наглухо заперта; в другой рис, льняное масло, мыло, насвай и дыни, перекупленные у арбакешей, а у дверей, на старой потрепанной кошме, спит хозяин лавки, молодой сухощавый сарт с жиденькой бородкой.

Пять-шесть здешних стариков сидят под навесом пустой лавки против сатукчи; по временам то тот, то другой, тяжело вздыхая, отрывочно, в полголоса, произносит: «Алла!» или «я, Карим!» Говорить им и не о чем, и охоты нет; пост теперь, руза; они с раннего утра ничего не пили и не ели – какая тут беседа.