Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 121)
«едино стадо и един пастырь».
И пусть этим пастырем будет желание каждого из нас: быть человечным.
Младосарты и женщина
На днях мне пришлось в обществе туземцев, состоявшем главным образом из младо-сартов, в настоящее время являющих собой передовую, наиболее интеллигентную, как в общем, так и в политическом отношениях, часть туземного общества, говоря о политических злобах ближайшего будущего, коснуться того, как наиболее сознательные из их сородичей относятся к разрешению женского вопроса в недрах их, мусульманской, жизни.
Но, прежде чем передать читателю слышанное мною по этому поводу, я нахожу необходимым сказать несколько слов о туземной женщине, жизнь которой для наибольшей части русских все еще остается на положении некоторой terra incognita[691], о которой, за неимением сколько-нибудь достоверных сведений, наши соотечественники зачастую передают друг другу легенды, не имеющие почти ничего общего с действительностью.
Наблюдая эту жизнь в течение сорока слишком лет, приходится сказать, что замкнутость туземной женщины, зиждящаяся не только на религии, сколько на обычае, на том, что Спенсер так метко назвал обрядовым правительством на практике в громадном большинстве случаев выражается лишь в ношении покрывала, в обязательстве скрывать свое лицо от взоров посторонних мужчин, причем число посторонних, в зависимости от большего или меньшего числа родственников, для отдельных женщин колеблется в очень больших пределах.
Кроме того, настоятельность, педантизм этих требований этикета повсеместно в Туркестанском крае значительно падает по мере удаления от городов, а еще более по мере приближения к границам киргизских стойбищ, где женщина пользуется такой же свободой, как и у нас.
В большинстве случаев подвижная и энергичная, словоохотливая до степени болтливости и нередко в высокой степени красноречивая, в этом отношении сартянка подобно тому, как это наблюдается среди малороссов, например, нередко является противоположностью всегда степенного, солидного и по большей части малоподвижного туземца-сарта (в отличие от туземца-киргиза). Нередки случаи, когда она является почти абсолютным вершителем семейных дел, ибо и сам шариат рекомендует мужу не предпринимать ничего, не посоветовавшись с женой.
Вместе с тем степень того педантизма, который проявляется в отношении замкнутости женщины, в особенности в Фергане, наибольшая в средних слоях туземного общества, значительно падает в среде беднейших под влиянием недостаточности технических средств выполнения этого рода требований, и в наиболее богатой под влиянием тех относительно свободных нравов, которые остались в наследие от привольной жизни ханских дворцов прошлого времени.
Такова, конечно, в самых общих чертах, та конъюктура, среди которой ныне в спешном порядке в умах передовой части туземного общества слагается представление о формах, которые, по их мнению, должны бы принять разрешение женского вопроса в их, туземной среде.
Они говорят приблизительно так: отныне туземная женщина, наравне с нами, мужчинами, стала свободным, полноправным гражданином нашего великого Отечества.
Она должна пользоваться всеми гражданскими правами наравне с мужчиной, но фактическое использование или неиспользование этих прав должно быть предоставлено ее свободной воле.
Чем меньше будет форсироваться это фактическое использование только что полученных прав, чем свободнее и добровольнее будет оно, тем более верными шагами пойдет туземная женщина по светлому пути ее приобщения к общечеловеческой культуре.
Надо опроститься
Вряд ли кто усомнится в том, что исторические судьбы России, до сих пор считавшейся наиболее отсталой и в политическом и в общекультурном отношениях, рукой нашей великой, имеющей несомненно мировое значение, революции, поставили ее во главе мира, во главе человечества, которому теперь придется догонять нашу только что нарождающуюся демократическую республику, нарождающуюся в ореоле таких политических совершенств, как отмена смертной казни, равноправие женщин, широчайшие гражданские права армии и т. д.
Я горжусь всем этим. Я горжусь духовной мощью моей Родины, мощью той многомиллионной и многоплеменной нации, к которой я принадлежу; я горжусь тем, что одна из молекул того мощного политического организма, на который ныне устремлены взоры всего постепенно объединяющегося человечества, но я чувствую, как рука об руку с этой гордостью внутри меня начинает копошиться болезненное ощущение тревожных сомнений.
Я невольно спрашиваю самого себя: но я-то, я сам, стою ли я на ступени достаточной, нравственной высоты, достаточной политической зрелости и достаточной человечности для того, чтобы с честью носить высокое звание гражданина вселенной, передовой демократической республики.
И чем внимательней я всматриваюсь и в наше общественное, и в свое личное прошлое, чем глубже я роюсь в своем «нутре», тем тревожней, тем болезненней становятся эти сомнения.
Вместе с другими я машинально, полусознательно говорю: постылый феодально-монархический строй пал; мы вышли на просторы свободы, равенства и братства.
Да, я говорю это. Но когда я начинаю рыться в своем собственном нутре, я к ужасу своему вижу, что там гнездятся еще наследственно приросшие к моему нутру остатки и пережитки того мусора, тех политических и социальных нелепостей, которыми в течение веков загрязнял арену нашей общественной жизни весь уклад, весь строй феодально-монархического режима, именуемого крепостничеством.
Этот строй вознес моих предков если не на Олимп, то во всяком случае на некоторые классовые подмостки, с которых они смотрели и меня с детства приучали смотреть свысока на все то, что не успевало, не смогло взмоститься на этот помост, так долго являвший собой сцену позорной комедии нашего прошлого.
Лучшие люди сороковых годов, к числу которых принадлежали отцы моего поколения и
Немало сделали в свое время даже и блаженной памяти
Заслуги лиц этих трех категорий отрицать, конечно, нельзя, но они, эти заслуги, тонули в грязных волнах бушевавшего кругом моря житейской суеты.
И все мы, родившиеся, росшие и жившие в этом политическом аду, в этой авгиевой конюшне социальных соотношений, были неизбежным исчадием этого ада и этих конюшен, причем даже при очень внимательном отношении к своей личной опрятности, никогда почти не обходились без того, чтобы находить на себе следы окружавших нас чада и навоза[694].
Про Лассаля говорили, что, будучи социал-демократом[695] и другом пролетариата, он находил возможность говорить: «Я очень люблю моих товарищей рабочих, но к сожалению, должен признаться, что от них неприятно пахнет потом»[696].
Я, разумеется, никогда не позволю себе сказать ничего подобного, но если я примусь тщательно рыться в своем нутре, я неизбежно найду в нем что-либо аналогичное.
Дедушка Николай Иванович ничтоже сумняшеся драл на конюшне крепостных Сенек и Ванек, причем непоколебимо полагая, что благоприличное пропитание, абсолютно необходимое для него, «барина», совершенно не по чину его крепостным «мужикам», и что равным образом объемистая утроба тайного советника требует для своего ублажения многих тысяч, тогда как на довольствие поджарого коллежского регистратора достаточно нескольких десятков рублей.
И вот, когда при мне, возложившем на себя звание социал-демократа, заходит разговор о том, допустимо ли теперь равенство в отношении всяческого ублажения тайного советника, с одной стороны, и коллежского регистратора – с другой, или, скажем к примеру, редактора газеты и наборщика, я впадаю в смятение и начинаю лопотать бессвязные слова: «Да, конечно, ценность труда представляется как бы различной, но, с другой стороны, твердо установившееся за последнее время представление о равноправии, о равенстве и братстве…»
Короче сказать, я попадаю в положение человека, который при голосовании становится в ряды «воздержавшихся».
Тогда просыпается моя совесть и говорит: «Товарищ Наливкин, вашего дедушку, несомненного черносотенца[697], вряд ли кто из наших современников согласится признать за социал-демократа; вместе с тем вы, по крайней мере в отношении расценки труда, рассуждаете почти так же, как и ваш достопочтенный родственник. Не находите ли вы, товарищ, это хотя бы несколько зазорным для себя?..»
В тайниках своей души я признаю, что положение получается, действительно, некрасивое; но я теряюсь, мечусь из стороны в сторону, не знаю, как примирить это и иные противоречия переживаемого нами бурного, переходного момента, а внутри что-то сосет, не дает покоя.