Коллектив авторов – Петр I (страница 98)

По словам Блюкера, Сибирь весьма плодородная страна, изобилующая зверем, злаками и плодами. Правительство содержит там всего четыре роты регулярного войска, но местные жители суть своего рода казаки или волонтеры, всегда готовые сесть в седло. В Сибирь сослано около девяти тысяч шведских пленников, коих не используют ни на тяжелых работах, ни для соболиной охоты, каковые производятся московитскими узниками. Однако жизнь сих шведов крайне жалкая. В одном Тобольске около 800 офицеров, одевающихся, как крестьяне, в старую рухлядь. Поелику они ничего не получают ни от своего короля, ни от родственников, им приходится исполнять поденную работу для московитов. Некоторые изготавливают игральные карты, и князь Гагарин привез несколько таких колод для царя. Иные выделывают табакерки необычайного вида из находимых в земле костей. Князь Гагарин, весьма любимый в Сибири за щедрость и природную доброту, в течение трех лет своего правления раздал сим пленникам пятнадцать тысяч экю. Они сами построили шведскую церковь и содержат пастора, который прежде служил в лютеранской церкви в Петербурге, но был отправлен в Сибирь за какие-то неосторожные разговоры, не понравившиеся царю. Некий шведский подполковник, также сосланный по особливым причинам, живет в свое удовольствие, пользуясь всеми удобствами. Благодаря своей обходительности, он сумел настолько расположить к себе местных жителей, что они снабжают его всем необходимым и прибегают к его советам во всех своих делах. Он говорил г-ну Блюкеру, что охотно проживет здесь до конца своих дней, если только ему позволят перевезти сюда свое семейство. Г-н Лаваль, инженер⁶, приехавший вместе со знаменитым Лефортом, также впал в немилость и был сослан на китайскую границу, где и умер. Он столь хорошо там обосновался, что когда царь простил его, не пожелал возвращаться, а предложил его величеству построить крепость на месте своей ссылки. Это понравилось государю, и он повелел способствовать г-ну Лавалю во всех его предприятиях. Однако китайцы протестовали против сего, а г-н Лаваль вскоре скончался, и сие начинание так и не было исполнено.

Правление Гагарина распространяется вплоть до Китайской империи. Он самолично назначает вице-губернаторов между реками Енисеем и Леной, с коими поддерживает частную корреспонденцию посредством курьеров, ездящих на санях длинной в 20 футов и шириной в два или два с половиною, каковые с поразительной скоростью тянут собаки или два человека.

Г-н Блюкер видел в Тобольске китайское посольство. Князь Гагарин приказал встретить его на границе и не брать с китайцев никаких денег. Когда посланники приехали в Тобольск, он послал навстречу им кареты со слугами. Китайцы все время курили и просили табак даже во время обеда, но князь объяснил, что сие не принято в Московии. После трапезы он предложил трубку тому из них, который показался ему самым главным, но сей человек не принял ее, сказав: «Все семеро, обедавшие у вас, суть равные посланники, и их надобно трактовать в равной мере». Засим они показали свои верительные грамоты (китайские императоры обыкновенно отправляют посланников только к сибирским наместникам). Сии грамоты были написаны на латинском, китайском и монгольском языках. Посланники сказали, что их повелитель намерен воевать с татарским ханом Бахадиром и посему отправил их к хану Аюке, чьи владения находятся между Китаем и землями Бахадира, дабы убедить его прервать отношения с сим последним или хотя бы не вмешиваться в войну. Сии посланники ехали уже два года, и, как говорили г-ну Блюкеру, среди них были три иезуита.

Май

В Ригу прибыли три военных корабля, купленные у англичан, а в Петербурге был спущен на воду еще один. По сему случаю царь был в прекрасном расположении духа и весьма справедливо говорил об успешном строительстве задуманного им флота. Среди других глубокомысленных рассуждений, каковые мне доводилось слышать от его величества в подобных обстоятельствах, одно показалось мне достойным особливого внимания. Оно было обращено к старым московитам, находившимся на корабле, только что спущенном на воду. Он упрекал их за нежелание следовать примеру других русских министров и генералов, и сказал: «Сотоварищи, разве тридцать лет назад хоть один из вас мог бы подумать, что будет строить вместе со мной корабли на Балтийском море? Возможно ли было предполагать, что мы придем в сии страны, завоеванные нашими трудами и нашей отвагой? И увидим порожденными российским народом столько доблестных и победоносных солдат и матросов, столько чужеземных работников и мастеров, обосновавшихся в отечестве нашем, равно как и выказываемое нам самыми отдаленными державами толикое <столь великое> почтение? Историки полагают основу всех наук в Греции, из коей по фатальной неизбежности они были изгнаны и распространились в Италии, а впоследствии и во всей Европе. Однако небрежение предков наших и их злонамеренность помешали наукам распространиться далее Польши. Поляки, как и немцы, были погружены во мрак, в коем мы оставались до сего времени; однако, благодаря неустанным попечениям их правителей, у них открылись глаза, и они овладели наконец теми науками и искусствами, коими прежде Греция похвалялась как единственная оных обладательница. Теперь пришел наш черед, и вам надлежит с открытой душой поддержать мои начинания и соединить прилежание со слепой ко мне доверенностью и проникновением в то, что есть добро и зло. Самое лучшее понятие о сем перемещении наук дает сравнение с обращением крови в человеческом теле. Я предчувствую, что они когда-нибудь оставят Англию, Францию и Германию и на несколько веков обоснуются в нашем отечестве, дабы в конце концов снова возвратиться в Грецию. Настоятельно советую всем следовать сему латинскому правилу: „Ora et la bora“, что означает „Труд и молитва“. И если вы укрепитесь в сем поучении, тогда явится надежда на то, что сим когда-нибудь устыдите самые цивилизованные народы и вознесете славу русского имени на вершину величия».

Старые московиты в глубоком молчании выслушали речь своего повелителя и приветствовали ее, бия в ладоши и громко провозглашая, что сие есть святая истина, и они всё будут делать по его воле, однако тут же не замедлили оборотиться к предмету своего вожделения, то есть к водке, предоставив царю, который впал в изрядную задумчивость, изыскивать средства к достижению своих великих целей. Беспечность сего народа была мне не менее удивительна, чем и для других посланников, и все увиденное убедило меня в правоте одного французского дворянина⁷, который высказал свое мнение в письме, достойном упоминания.

«Московиты, – по его словам, – суть самые спесивые из всех людей. Прежде они почитали прочие нации за варваров, а себя единственным цивилизованным народом. Царь показал им смехотворность сего измышления и заставил их учиться у чужеземцев. Они повиновались, но врожденное самомнение не позволяет московитам углубляться в суть какого бы то ни было дела, и, обучившись самой малости, им кажется, что они уже превзошли своих учителей. У них почитаются химерами такие понятия, как слава, честь и бескорыстие, и они не способны понять все, относящееся к чувствованиям, или, например, то, что приезжающие к ним иностранцы могут побуждаться чем-то иным, кроме денег. В своем кругу они постоянно высмеивают их как людей, задешево продающих свою жизнь».

Хотя сей дворянин превосходно знал московитов, он сказал о них далеко не все. Сам царь, который, благодаря своему незаурядному уму, вскоре понял все недостатки и пороки его подданных, говорил, что они суть стадо зверей, коих он нарядил людьми, но уже отчаялся когда-нибудь перебороть их упрямство и изгнать злонравие из их сердец. Вследствие сего порока большинство ездящих в чужие края состоятельных молодых московитов ничему там не учатся, а лишь бесцельно проводят время, не извлекая для себя никакой пользы. В Германии и других странах они набираются всего дурного, пренебрегая всем достойным внимания. Возвращаясь на родину, они несут в себе смесь собственных и чужеземных пороков, и в них уже не остается ни истинной добродетели, ни чистосердечного благочестия. Но все-таки некоторые из сих путешественников добрым своим нравом и воспринятой в чужих краях цивилизованностью заслужили уважение немцев, кои на сих примерах убедились в том, что и московиты могут стать порядочными людьми, а царь сможет наконец приучить их к истинной человечности. Но ежели кто-нибудь из сих немцев, приехав в Московию, встретит там сих вояжиров <путешественников>, я не сомневаюсь, что он не узнает оных благодаря случившейся с большинством, если не со всеми, метаморфозе: они утрачивают манеры, воспринятые в чужих краях, а что касается ума, то, ничего не сделав для его развития, они возвращаются к прежнему своему образу жизни. Однако следует признать, что московиты со здравым рассудком могут, находясь в чужих краях, совершенствоваться и при хорошем образовании достигают того же, что и отпрыски других цивилизованных наций. Те из них, которые жили в Германии и отличились своими способностями и учтивым обращением, суть живые сему доказательства и лишь подтверждают упреки, обращенные к их соотечественникам. Если говорить о самом царе, то его способности и обширные познания вполне соответствуют сей истине; никто из знающих его не усомнится в том, что он самый искушенный министр и самый опытный генерал и солдат в своем государстве; самый глубокий из московитских богословов и философов. Царь обладает отличными познаниями не только в истории и механике, но он еще искусный плотник и умелый матрос. Хотя во всех сих науках и искусствах у него были лишь строптивые и безмозглые ученики, он сумел весьма изрядно обустроить свою армию и довести ее, особливо пехоту, до такого совершенства, что она не уступит никакой другой в свете, хотя ей и недостает хороших офицеров. Одним словом, пока московиты побуждаются страхом наказания, они превосходят или, по меньшей мере, не уступают любой другой нации. Если царь сохранит свою корону еще двадцать лет, то благодаря таковому повиновению он достигнет много большего, нежели другие монархи.