Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 79)

Постсоветские публичности: от авторитаризма к grassroots демократии

Анна Соколова

«Немцов мост»

Между мемориалом и протестом[1172]

«Цветы, свечи, записки и плюшевые игрушки на тротуаре. Люди проходят мимо. Некоторые останавливаются и с грустью молча смотрят на цветы, другие подходят ближе и добавляют что-то от себя» – таким может быть типичное описание практики низовой или спонтанной мемориализации[1173]. Этими терминами принято обозначать определенный тип неорганизованных мемориальных практик, связанных с внезапной и преждевременной смертью одного человека или множества людей. Спонтанные мемориалы возникают непосредственно на месте гибели, или в месте, каким-либо образом (иногда символичным, например у здания посольства) связанным с умершим(и), или даже в интернете. Эти практики охватывают широкий спектр феноменов, включая придорожные мемориалы, городские мемориалы, отсылающие к проблеме безопасности на дорогах (ghost bicycles), онлайн– (мемориальные страницы и группы, мемориальные фотографии пользователей) и офлайн-мемориалы, посвященные жертвам терроризма или другим жертвам насилия, мемориалы умершим знаменитостям.

Единообразный вид мемориалов, номенклатура мемориальной атрибутики, расположение элементов и поведение участников мемориальных практик позволяют рассматривать современную низовую мемориализацию как особую социальную практику. Возникновение спонтанных мемориалов исследователи относят к 80‐м годам ХХ века, выделяя мемориал на месте убийства Джона Леннона как один из первых примеров такого рода[1174]. Самыми известными случаями спонтанной мемориализации стали мемориалы, возникшие после гибели принцессы Дианы в 1997 году[1175] и после террористических актов 11 сентября 2001 года[1176]. Примечательно, что эти мемориалы возникли не только на месте гибели людей, но и по всему миру в местах, так или иначе связанных с погибшими (Кенсингтонский дворец в Лондоне, где прежде жила принцесса Диана, посольства США в разных странах).

Впечатляющий вид самих мемориалов, а также огромное число участников этих практик превратили их в популярный и узнаваемый сюжет массмедиа, а изображение цветов, свечей, записок, плюшевых игрушек и прочей мемориальной атрибутики стало хорошо узнаваемой метафорой публичной скорби.

Возникновение спонтанных низовых мемориалов могут спровоцировать такие разные события, как автомобильная авария, повлекшая смерть всемирной знаменитости (как в случае с гибелью принцессы Дианы), и террористический акт, в результате которого погибло несколько тысяч человек (например, 11 сентября). Между тем свойственный всем спонтанным мемориалам однородный набор характеристик указывает на некую общую базовую функциональность, реализуемую этими мемориалами в широком диапазоне от коллективного ответа на травму и публичной манифестации эмоций до реакции на конкретные социальные проблемы и политического протеста. В некоторых случаях участник коммеморативных действий может одновременно и скорбеть, и протестовать. Но как именно могут быть связаны такие разные по мотивации и форме исполнения действия, как спонтанная и спорадическая эмоциональная реакция на травму и систематическая, целенаправленная протестная активность? Природа этой связи кроется в перформативном характере коллективного спонтанного поминовения умерших.

То, что спонтанные мемориалы включают в себя социальную активность немемориального характера, замечено уже давно. Так, согласно фольклористу Джеку Сантино, низовая мемориализация является демонстративным действием (performative statement), выражающим определенное отношение или позицию общества или его части по некоторой острой социальной проблеме[1177]. Иначе говоря, люди, участвующие в этих практиках, «скорбят в знак протеста»[1178]. Антропологи Петер Ян Маргри и Кристина Санчес-Карретеро предлагают понимать низовую мемориализацию еще более расширительно как «процесс, в котором группы людей превращают скорбь в действие, создавая импровизированные временные мемориалы с целью изменить или смягчить некоторую конкретную ситуацию»[1179]. Мемориалы, таким образом, становятся местом для перформативного высказывания – коллективной критики государства, конкретных представителей власти, проводимой ими политики или каких-то общественных изъянов и проблем. В этом смысле «перформативность является неотъемлемой составляющей сильного коммуникативного потенциала низовых мемориалов»[1180].

Понятие перформативности, берущее свое начало в теории речевых актов Дж. Остина[1181], стало одним из ключевых в интерпретации спонтанных мемориальных практик. О перформативности низовой мемориализации много писал Джек Сантино, рассматривая спонтанные мемориалы в Северной Ирландии и США как инструментальные события, поскольку они «созданы и предназначены для того, чтобы вызывать изменения или действия прямо, без посредников» («designed and intended to produce change, or action, directly»)[1182]. Сразу отметим, что, согласно Яну Маргри и Кристине Санчес-Карретеро, которые солидаризуются с Тони Уолтером, подобный перформативный тип мемориализации избирательно присущ именно обществам с развитой и состязательной публичной сферой, в которых высоко востребованы идеи индивидуальной свободы, ценности личного выбора и публичного активизма как продуктивного средства достижения консенсуса[1183]. Такие критерии едва ли можно применять к России с ее исторически сложившейся культурой подчинения публичной сферы государству и традиционно востребованной обществом идеей коллективизма. Таким образом, сложившееся в социальной антропологии понимание перформативности применительно к спонтанным мемориалам не вполне работает в случае с Россией. В то же время Россия имеет долгую и развитую традицию низовой мемориализации перформативного типа, которая хорошо прослеживается начиная с середины XIX века. Как показывает история, российский феномен коллективных мемориальных действий перформативного характера возник задолго до появления спонтанных перформативных мемориалов, описанных на примере западных постиндустриальных обществ.

Я полагаю, что в свете российской традиции спонтанной мемориализации перформативность и инструментальность следует рассматривать иначе – не как способ добиться изменений «прямо, без посредников», а в первую очередь как способ обозначить принадлежность скорбящего к идейно близкой ему группе единомышленников. Участники таких спонтанных коммемораций рассчитывают не столько достичь каких-то изменений посредством своих акций, сколько публично декларировать свою симпатию к определенным взглядам. В этом смысле участие в низовой мемориализации является также перформативным жестом, а мемориализация – инструментальным событием, поскольку используется как относительно безопасный способ демонстрации властям, оппонентам и потенциальным единомышленникам своей политической позиции. Доминирование политического перформативного измерения в таком типе мемориалов может трактоваться как перформативный сдвиг в понимании Алексея Юрчака, когда при «увеличении в этом дискурсе доли перформативной составляющей его констатирующая (в нашем случае – собственно мемориальная. – А. С.) составляющая оказывается открыта для все новых непредсказуемых интерпретаций»[1184].

Как будет показано на конкретных примерах ниже, в ситуации недостатка механизмов политической репрезентации, сопровождаемой сильным контролем государства над публичной сферой, перформативная функция российских низовых мемориалов усиливается: спонтанные мемориалы становятся инструментом, который используют маргинальные политические сообщества для обозначения своего присутствия в публичной сфере и коммуникации с властью, оппонентами и потенциальными сторонниками. Учитывая это, представляется более плодотворным рассматривать российские практики мемориализации не как культурную реакцию на травму или работу коллективной памяти, а как политический акт в публичной сфере, близкий к движениям типа Occupy[1185]. В контексте такого анализа понятия публичной сферы и публичного пространства приобретают особое значение.

Помимо перформативной важны и другие социальные функции мемориалов. Так, исследуя конкретные случаи низовой мемориализации, Эрика Досс делает основной акцент на эмоциональной составляющей[1186], а Марита Стуркен рассматривает спонтанные мемориальные практики как часть современной культуры потребления[1187]. Согласно Аллену, Лаймер и Лоуэри, низовая мемориализация расширяет границы традиционных похоронных ритуалов и дает возможность скорбеть тем группам, которые традиционно не были включены в публичные коммеморативные практики[1188]. Все это так, но какие бы измерения ни содержали в себе спонтанные мемориалы, функциональность одних исчерпывается актами коммеморации, то есть коллективного поминовения, в других же скорбь играет роль «обертки» политического манифеста[1189].

Впрочем, говорить о более «коммеморативных» или более «манифестных» практиках спонтанной мемориализации не совсем корректно. Возникая как коллективная реакция на преждевременную трагическую смерть людей, мемориалы эволюционируют как комплексный феномен, аккумулируя много «сильных» и разновекторных смыслов, связанных с властью, смертью, теориями заговоров, социальными проблемами и коллективной травмой. Однако в каждом конкретном случае спонтанного коллективного поминовения доминирующим в конечном итоге оказывается лишь один или несколько из них. В статье я буду рассматривать мемориалы, в которых однозначно доминирующим оказывается не коммеморативное, а политическое измерение. То есть те мемориалы, где наиболее важными для участников коллективной мемориальной практики оказывается не траур, скорбь и горе, а политическое суждение, идея социальной справедливости и возможность репрезентировать через мемориал свою политическую позицию и групповую принадлежность. Те, где интимность скорби уступает место публичности протеста. Поэтому еще одним, помимо перформативности, ключевым понятием, от которого будет отталкиваться мой анализ, является концепт «скорби в знак протеста» Харриет Сени[1190].