Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 68)

Подходя к своим мартовским идам, инициатор перестройки был готов к бою с теми, кто внутри будет сопротивляться изменениям. Орудием боя была выбрана гласность в сочетании с демократическим централизмом. На Х съезде РКП(б) в 1921 году руководство партии приняло решение о том, что в случае конфликта между политическим единством и свободной дискуссией необходимо отдавать приоритет единству. Решение было зафиксировано в наборе формулировок, которые просуществовали в редакциях Устава вплоть до перестройки[982]. В 1988 году Михаил Горбачев и члены Политбюро были убеждены, что выбирать между дискуссией и единством необязательно. Возвращение к «ленинским нормам» выглядело смелым, но не безрассудным шагом. Как емко сформулировал Лев Зайков, ненадолго сменивший на посту первого секретаря МГК КПСС строптивого Ельцина, в ходе обсуждения письма Андреевой, «нам нужно единство, которое не исключает дискуссии, но без упрямства, а для выработки общего мнения»[983].

В конце 1987 года Нина Андреева, преподаватель химии Ленинградского технологического института, написала и опубликовала полемическую заметку «Воспоминания о будущем» в ответ на интервью писателя Александра Проханова в газете «Ленинградский рабочий»[984]. Читательница соглашалась с ключевыми мыслями Проханова о важности Сталина как строителя мощной империи, ведущей роли классового подхода и авангардной роли русского народа как «старшего брата» в СССР. Однако Андреева оспорила принципиально важный момент – плюрализм и «соревнование идей», которые воспевал Проханов, должны носить строго социалистический характер: «Без идейной консолидации будут мало что значить морально-политическое единство общества, дружба народов, а значит, и сам социализм». Публикация не произвела эффекта на публику или на адресата. В следующем интервью, опубликованном 2 января как ответ на многочисленные письма в редакцию, Проханов «продолжал отстаивать свои взгляды, в том числе явно ошибочные»[985]. Второе письмо Андреевой в ответ на отсутствие должной реакции писателя редакция городской газеты решила не печатать.

Первая публикация и дальнейший отказ местной газеты побудили начинающего автора собрать несколько текстов, включая новый отклик на пьесу Михаила Шатрова «Дальше… дальше… дальше!» (вызвавшую резко критические статьи в «Правде» и «Советской России»[986]), и направить их в центральные газеты – в «Советскую Россию», «Правду» и «Советскую культуру». Валентин Чикин, близкий Лигачеву редактор «Советской России», вероятно, переслал письма в Секретариат ЦК. Получение писем и одобрение их публикации Лигачевым не имеют документального подтверждения, а свидетельства участников расходятся. Лигачев отрицает знакомство с текстом до выхода в свет, остальные участники утверждают обратное[987]. По всей видимости, Лигачев как минимум одобрил инициативу Чикина подготовить большую статью на основе заметок и потом отрицал этот факт, оказавшись в удачной ловушке, подстроенной Горбачевым. В ходе двух заседаний Политбюро в марте 1988 года, когда письмо уже было объявлено манифестом антиперестроечных сил, Горбачев сделал центральным вопрос о подлинном авторстве и заказчике письма и намеренно оставил вопрос о заказчике открытым, давая Лигачеву возможность говорить о том, что с его стороны речь шла не о противодействии курсу, а только о частном мнении. Это снимало необходимость немедленной отставки «за раскол партии», при этом лишало Лигачева будущей политической позиции в вопросе, который, казалось бы, действительно затрагивал и его принципы[988].

По свидетельству Чикина, в ответ на его звонок с предложением отредактировать присланные в редакцию тексты Андреева болезненно отнеслась к идее компиляции без ее участия и сама подготовила статью для итоговой правки. Опытный журналист Владимир Денисов был оперативно командирован в Ленинград для шлифовки итогового варианта[989]. Целью редактуры было снизить резкость тона (по словам Андреевой, был добавлен фрагмент с осуждением репрессий; явный антисемитизм высказываний о Троцком был, вероятно, дополнен формулами интернационализма), а также усилить личную интонацию, чтобы подчеркнуть жанровую принадлежность «письма в редакцию». Постоянным собеседником и возможным соавтором мог быть также муж Нины Андреевой – специалист по истории советской социологии 1920‐х годов Владимир Клушин. Забегая вперед, мы можем ответить на вопрос, поставленный Горбачевым через две недели после публикации: «Кто „водил пером“ Андреевой?» Подходящий аргумент был следующим: казалось очевидным, что обычный преподаватель химии в вузе не мог знать имени живущего в эмиграции Суварина, осуждать Троцкого, цитировать Черчилля, иметь доступ к спецхрану и одновременно быть сталинистом. Однако муж и соратник Андреевой, безусловно, мог иметь доступ к архивам, предоставить супруге такую информацию, о чем свидетельствуют более поздние публикации Клушина[990]. А дальнейшая биография Андреевой свидетельствует, что ее сталинизм, личные политические амбиции и вкус к анализу текущего момента были вполне аутентичными. Таким образом, помимо автора на содержание и форму письма оказали влияние несколько человек: Александр Проханов, Владимир Клушин, Владимир Денисов, Валентин Чикин и, вероятно, Егор Лигачев. Однако, несмотря на эти разнообразные влияния, содержательно и стилистически Нина Андреева была автором в том же смысле, в каком им остается автор научной статьи, прошедшей редакторскую правку. Пройдя несколько фильтров редактуры, письмо было опубликовано 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия» в рубрике «Полемика»[991].

Текст письма нес два очень разных по жанру сообщения – письмо в редакцию и критическую корректировку курса партии. Как показывает Катриона Келли, советский жанр «письмо читателя» возник через трансфер американо-британского канона[992]. Жанр был адаптирован к политике СССР середины 1920‐х годов при посредничестве Платона Керженцева через систему рабкоров. Впоследствии формат был закреплен в серии пособий «Как писать в газету» и в инструкциях редколлегиям. Важной особенностью советского жанра была обязательная корректура письма редакцией, как бы очищающая жанр от стилистических отклонений, что также обеспечивало контроль над этой критикой снизу[993]. Характерно, что редактор «Советской России» старался скорее усилить личную интонацию, а Андреева делала акцент на доктринальный характер текста. Это нашло анекдотическое выражение в добавлении Денисовым ложных «бытовых» подробностей о прогулках Андреевой, в ходе которых они со студентами любовались статуями в Петергофе (статуи зимой полностью закрывались), чтобы подчеркнуть частный характер письма. При этом письмо читателя в редакцию могло обличать отдельные нарушения местного руководства и апеллировать к высшему руководству за помощью в восстановлении порядка, а также просить разъяснений по сложным доктринальным вопросам. Письмо читателя не могло выражать претензию на коррекцию курса партии в целом или указывать на ошибки руководителя партии. Келли приводит фрагмент рассказа Бабеля, в котором читатель в исповедальном письме в газету «ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную кривую ленинской прямой»[994]. Коррекцию общего курса партии мог осуществлять исключительно ее действующий руководитель.

Неразрешимая проблема Нины Андреевой, как и многих правоверных коммунистов-диссидентов до нее, была связана с тем, что она выражала беспокойство о генеральной линии. Как замечает помощник Горбачева Шахназаров, с ее стороны «это была неслыханная дерзость – как если бы захудалый провинциальный священник бросил вызов самому Римскому Папе и клану кардиналов, обвинив их в богохульстве»[995]. В конце 1970-х годов такие жесты ограничивались уже на локальном уровне. Критика злоупотреблений руководства Ленинградского технологического института ранее привела Андрееву к временному исключению из партии. Благодаря гласности правоверный диссидент мог напечататься в городской газете, но у него не хватало влияния опубликовать текст в центральной газете и воздействовать на курс партии.

О чем писала решительная преподавательница химии? Она делилась с редакционной коллегией беспокойством о злоупотреблении гласностью, мыслями о Сталине и рассказывала о разговорах с молодыми студентами, дезориентированными троцкистской пьесой Шатрова и лживыми публикациями о героическом периоде становления СССР. Отсылая к размышлениям Проханова, автор описывала политическую сцену и общественные настроения не в терминах «единодушной поддержки перестройки», а в терминах «двух альтернативных башен» или идеологий, равно направленных против социализма, – сторонников «леволиберального социализма» и «[русских] охранителей и традиционалистов». Совмещая сдержанную критику русского национализма, похвалу интернационализму и антисемитизм, автор выказывает сочувствие славянофильской башне, подчеркивая роль русского народа в построении социализма. Андреева далее утверждает, что нарастающая критика советского прошлого и плюрализм опасны возвратом капитализма и потерей КПСС власти. В заключение, цитируя недавнюю речь генерального секретаря на февральском Пленуме[996], автор как бы предлагает лидеру определиться, какой лагерь ему ближе. Валентин Чикин предложил парафраз этого заключительного тезиса в качестве заголовка, сделавшего Андрееву знаменитой, – «Не могу поступаться принципами». Название усилило послание как публике, так и лидеру[997].