Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 67)

В первые годы Лигачев, Яковлев и Горбачев единодушно призывали к большей гласности и открытости, в том числе к честности в отношении к прошлому. Для большинства в команде реформаторов, включая второго секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева или главного редактора «Советской России» Валентина Чикина, гласность представлялась инструментом борьбы с узкокорыстным «бюрократизмом» и служила обоснованием необходимости реформ. Александр Яковлев, на тот момент член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, ответственный за вопросы идеологии, информации и культуры, имел гораздо более радикальные взгляды. Он видел гласность как инструмент трансформации политической системы в сторону двухпартийной социал-демократии – через критическое переосмысление советской истории в контексте мирового опыта, с которым он был хорошо знаком как посол СССР в Канаде[965]. Эта аппаратная борьба Лигачева, по должности старшего в этом тандеме, и Яковлева, непосредственно курировавшего вопросы идеологии в должности секретаря ЦК, за оперативный контроль над идеологической повесткой и над главными редакторами ведущих средств массовой коммуникации расширяла спектр высказываемых в прессе мнений и публикуемых художественных произведений, но не отменяла контролируемого характера гласности.

Основной стратегией Яковлева, который сыграл наиболее значительную роль в расширении границ гласности, был личный патронаж главредов изданий, в которых точечно публиковались запрещенные произведения и смелые публицистические статьи, рассказывавшие о НЭПе, коллективизации и репрессиях, а также личной роли Сталина, Бухарина и других большевиков, имена которых еще недавно публично не упоминались[966]. Растущая популярность таких изданий, как «Огонек», «Московские новости», «Новый мир» и «Наука и жизнь», давала Яковлеву преимущество над Лигачевым, который не имел своих «золотых перьев» и пытался воздействовать угрозами и установочными встречами. Номера журналов, публиковавших ранее запрещенные литературные произведения, становились бестселлерами[967]. С лета 1987 года Егор Лигачев и официальные лица, ответственные за пропаганду и воспитание, стали высказываться против чрезмерного «очернения» истории[968]. При этом публикации, не согласованные с одним из двух курирующих идеологию членов Политбюро, в прессе не появлялись, ограниченные механизмами цензуры и самоцензуры. В это же время Александр Яковлев рекомендует отказаться от предварительной цензуры курируемых им изданий, встречая активное противодействие Главлита. Вокруг смелых публикаций разворачивалась борьба, в которой главный редактор отсылал цензора к отделу пропаганды ЦК Яковлева, а цензоры просили письменного разрешения КГБ[969]. Блюм представляет этот процесс как стихийную победу гласности, но описываемая логика – это аппаратная победа стратегии Александра Яковлева и доверенных главных редакторов. Неподдельный и массовый интерес читателей закреплял эту формировавшуюся гегемонию.

Учитывая неудачу Хрущева, Горбачев и Яковлев делали ставку на создание широкой коалиции интеллигенции и новых субъектов, которые в условиях гласности и отказа от репрессий быстро приобрели автономию. Новые акторы, такие как народные фронты и «неформальные» клубы, поддерживаемые Яковлевым и республиканскими руководителями, стали тестировать новые инструменты – издание газет, клубные дискуссии, массовые митинги[970]. Выражение национальных интересов оказалось наиболее востребованной повесткой новых игроков. С осени 1987 года в Нагорном Карабахе и Азербайджане начались столкновения и погромы. В ноябре 1987 года Ельцин, рекрутированный в Москву из Свердловской области Лигачевым и бывший на тот момент в статусе кандидата в члены Политбюро, выступил на пленуме с резкой критикой непоследовательности в проведении реформ и обвинил Секретариат ЦК, курируемый Лигачевым, в работе «по-старому»[971]. Ельцин был вынужден извиниться и уйти со своего поста с существенным понижением, но его готовность потерять высокий статус и пойти на открытый конфликт была явным знаком нового.

Насколько мы можем судить по записям заседаний Политбюро вплоть до начала 1988 года, руководству партии угроза виделась в медленном темпе изменений и отсутствии явных успехов, которые можно было бы предъявить в ответ на возникший в начале перестройки энтузиазм и высокие ожидания[972]. Рыжков предупреждал о дисбалансах в экономике и предлагал продолжить курс на предоставление большей самостоятельности предприятиям. Горбачев, наблюдая снижающуюся отдачу экономических реформ и видя главное ограничение для роста в бюрократизме аппарата, сосредоточился на радикальной политической реформе. Вместе с небольшой группой советников генеральный секретарь определил институциональный дизайн нового политического режима. Модель предполагала передачу высшей власти от Политбюро и Секретариата ЦК к реформированному Верховному Совету и новому Съезду народных депутатов, избираемому без привязки к партийной принадлежности по смешанной модели – от организаций и от территорий. Это была революционная инициатива и по замыслу, и по последствиям. Исследование истоков «политической философии» Горбачева и его ближайшего интеллектуального окружения в этот период (Александра Яковлева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова, Анатолия Лукьянова, Валерия Болдина, Ивана Фролова и Анатолия Черняева) представляется ключевым для понимания результатов перестройки в целом[973]. Через два года после начала «испытаний» предложенной ими модели произошел распад СССР. Многие историки сходятся в том, что анонсированные в 1988 году политические реформы были одним из ключевых факторов распада СССР[974]. Однако частые утверждения о некомпетентности или злонамеренности высшего руководства КПСС и их влиятельных советников выглядят поверхностными. Реформы осуществляла дееспособная часть элиты СССР, отобранная самым компетентным из четырех предыдущих генсеков, нацеленным на укрепление режима, – Юрием Андроповым. Для реформаторов (за исключением Яковлева) речь шла о возрождении самостоятельности Советов, «творчестве масс» и «самоуправлении» как замене бюрократизма[975].

Слабость исторических знаний о том, как функционировали Советы, ВЧК, профсоюзы и другие институты при жизни Ленина, и отсутствие личного опыта участия в самоуправлении укрепляли веру Горбачева и его советников в то, что проводимая ими политика будет эффективной, а также ленинской[976]. Михаил Горбачев убеждал соратников в универсальной пользе нового метода: «Я считаю, что нужно тайное голосование сверху донизу, вплоть до выборов генерального секретаря. Принцип должен быть один всюду. Только так мы заложим механизм саморегулирующегося партстроительства»[977]. Это не было просто риторикой. Гласное обсуждение во вторую половину перестройки становится способом принятия решений, а выборы – новой кадровой политикой. Даже закон о государственном предприятии с января 1988 года вводил выборность руководителей и управленческого звена крупных предприятий, что напоминает ранние эксперименты в Красной Армии. Осознание утопичности решения пришло через два года, и положение о выборности было отменено[978]. Курс демократизации в политике и децентрализации в экономике казался очевидным многим внутри аппарата КПСС, включая тех, кто позже обвинял Горбачева и Яковлева в измене[979]. Критику и желание дистанцироваться в сотнях интервью и мемуаров вызывали последствия одобряемого в целом курса демократизации и вопрос о конкретных мерах.

Общей проблемой позднесоветской элиты было осознание необходимости каких-то перемен и слабое представление о конкретных возможностях изменения сложившегося уклада. Сциентистский официальный дискурс создавал у высшего руководства и части интеллигенции иллюзию, что, отказавшись от «догматизма» или цензуры, специалисты быстро придут к оптимальному и научно обоснованному курсу реформ. Первым значительным вопросом, вызвавшим технический раскол в Политбюро, стал новый этап политической реформы, задуманный Горбачевым без полноценного обсуждения с большей частью соратников. Оказалось, что ни Горбачев и его более либеральные соратники, ни более консервативное большинство Политбюро не могут всерьез обсуждать политический курс.

Итак, весной 1988 года происходила техническая подготовка радикальной политической реформы, разработанной лично Горбачевым, Яковлевым и небольшой группой советников, работавших на спецдаче в Волынском-2[980]. Эта рабочая группа не включала большинство членов Политбюро и лично Егора Лигачева, занимавшего второе место в иерархии. После первых трех лет перестройки в коалиции реформаторов внутри Политбюро обозначился неявный конфликт по вопросу дальнейшей стратегии – делать ставку на дисциплинарные меры и ручное управление в сочетании с хозрасчетом и гласностью как инструментом давления на бюрократию снизу (линия Лигачева) или экспериментировать с новыми решениями, включая бóльшую свободу предприятий, выборы и отказ от монополии аппарата КПСС и госплана на власть (линия Яковлева и Рыжкова). Во втором случае гласность использовалась для критики сложившейся системы в целом. Дисциплинарные меры типа госприемки и облав ОБХСС не сработали, а морализаторство Лигачева дало обратные результаты: антиалкогольная кампания вызвала массовое неприятие, контрабанду и привела к тяжелым потерям бюджета. Ручное управление в исполнении Лигачева вызывало растущее раздражение Яковлева, курировавшего идеологию, Рыжкова, отвечавшего за экономическую политику, Ельцина в Москве и других членов команды. Память о смещении Хрущева задавала Горбачеву горизонт восприятия опасностей – главной угрозой ему казалось Политбюро, которое могло выступить против лидера[981]. Утверждение активом партии нового проекта демократизации было приоритетом Горбачева в этот период и не было заведомо решенным вопросом.