Коллектив авторов – Морские досуги №4 (страница 48)
— Жюль Верна начитались, — сплюнул Чубенко, — Клондайк капиталистический им подавай, будет им золотой Клондайк и Эльдорадо в дисбате на острове Русском.
Стриптиз в ядовитом подвале
От химика на флоте никто и никогда не ждёт ничего доброго. Все думают, что это такое злобное существо с противогазовой сумкой на боку, которое ночами не спит и всё думает, чего такого вредного сделать. Пустить дым из больших таких бочек БДШ или МДШ на акваторию, когда там заходят с моря и швартуются ракетные катера, напоить дармовым, техническим спиртом добропорядочных семейных офицеров, чтобы они лыка не вязали, а ещё, к примеру, взять и потравить людей хлорпикрином. Я уверяю: напрасно все думают, что химики вруны. Например, когда я говорю, что все до одной наши штабные связистки поднимали передо мной юбки и я двумя руками хватал их за попки, мне никто не верит, хотя это истинная правда.
Вот, кстати о хлорпикрине. Все военные химики, хоть один раз за службу проводили газоокуривание личного состава. Что это такое? Объясняю для женщин, студентов гуманитарных вузов и детей. Берём «сантиметр» и, согласно методике, делаем замеры головы военного человека. Затем выдаём служивым противогазы по размеру этого человеческого придатка. Размеры бывают № 1, № 2, № 3 и № 4. У кого башка размером с лагун, тот напяливает четвертый размер и ходит с губами, сведёнными в трубочку, и синим лицом. Некоторые малоголовые до первого газоокуривания берут третий размер, чтобы легче было надевать и носить. Потом, нахлебавшись отравляющего вещества, просят химика выдать самый маленький размер и тоже ходят с синими лицами и губами в трубочку. Зато теперь они будут уверены, что никогда не отравятся.
Газоокуривание правильно называется «технической проверкой противогазов». Для этой цели устанавливается специальная палатка, где химик разбрызгивает хлорпикрин — учебное отравляющее вещество удушающего и раздражающего действия. Если нет палатки, используется любое помещение. Ядовитый газ выветривается из него за считанные минуты.
— Почему наши связистки не нюхали газы?
Я стою перед комбригом Терещенко и ласково, как Швейк, смотрю на него. В моём взгляде комбриг читает полную преданность и готовность к выполнению всего. Только о чём это он? Каких ещё газов? Я только что из отпуска, с Большой, так сказать, Земли, размякший и отвыкший от строгих военно-морских будней.
— Почему всех ты травил этой дрянью, а их нет? — Терещенко начал закипать. — Не делай придурковатое лицо, химик. Ты знаешь о чём я говорю.
Из дальнейшей беседы выяснилось, что в моё отсутствие была флотская комиссия и эти дурочки — наши штабные связистки-телеграфистки на строевом смотре при опросе жалоб и заявлений заявили проверяющим, что у них не проверены противогазы на герметичность.
— Химик у всех проверил, а у женщин нет, — пожаловалась на смотре старшина 2 статьи Дубова, — мы тоже выжить хотим в будущей мировой войне, пусть ведёт нас в убежище.
У Любы Дубовой были большие серые глаза, волнистые каштановые волосы, высокая грудь, широкие бедра, обтянутые черной суконной юбкой до колен. Словом Люба была красавица. Иногда она в курилке, как бы забывшись, поднимала ногу на ногу и мы все на мгновение видели какого цвета сегодня на ней трусики. Или, вроде как бы нечаянно наклонится, и пугающего размера груди чуть не выпадали на нас из — под бюстгальтера. Руки так и тянулись поймать их и вставить на место.
А убежище — это довольно заглубленное помещение, куда вели прогнившие от старости деревянные ступени, без окон и одной дверью. Там я проводил газоокуривание личного состава, офицеров и мичманов бригады кораблей ОВРа.
Прав комбриг, о нашем «женском батальоне» я как-то не подумал.
Построил наших красавиц с противогазами.
— Равняйсь! Смирно! Сегодня будем проводить техническую проверку ваших противогазов, — объявил я этому грудасто — попастому строю, — а сейчас инструктаж.
Рассказал, как вести себя в помещении с отравляющим веществом, что делать, если начнёт щипать глаза.
— Надо поднять руку и самостоятельно выйти из убежища, — сказал я им.
В общем, проинструктировал, и мы все полезли в заранее загазованное помещение. Концентрацию хлорпикрина я там перед инструктажем создал добротную, не пожалел вещества.
Пока, надев противогазы, спускались вниз, одна увесистая телеграфистка сломала лестничную ступеньку. Хорошо, что я стоял внизу и успел её подхватить. Оставшиеся вверху, теперь просто спрыгивали вниз, минуя лестничный проём. Все наши девушки — сверхсрочницы носили военно-морскую форму: кремовые рубашки с погончиками, черную уставную юбочку, которую сами ушивали по фигуре, туфельки черного цвета на каблучке. Даже некрасивых такая форма делает привлекательными и эротичными.
В свете фонаря на меня уставилось пятнадцать противогазов. Я покачал головой вправо — влево. Противогазы тоже покачались, как я учил, вправо и влево. Я присел и встал. Они тоже присели и встали. Я попрыгал и они попрыгали. Противогазы связисток оказались хорошо подогнанными и не пропускали хлорпикрин. Всё, конец проверке. Я показал рукой на выход. Неожиданно красавица Люба Дубова сдёрнула с головы противогаз и зашлась в кашле. Из глаз потекли в два ручья слёзы, из ноздрей — сопли. Я схватил её за руку и потащил к выходу. Люба задрала ногу, чтобы нащупать ступеньку, но гнилая перекладина валялась рядом с лесенкой. Узкая юбка трещала. Она не давала никакой возможности наступить на следующую ступеньку.
На виду у всех своих сослуживиц я задрал у Любы юбку и, подхватив снизу за ягодицы, вытолкнул её на следующую ступеньку. Уже оттуда она выскочила на свежий воздух и потом долго чихала и кашляла в сторонке от убежища.
Но и этим, в противогазах, выйти наверх в их узеньких, сшитых по фигуре, юбках не было никакой возможности.
Они по очереди подходили ко мне, самостоятельно задирали юбки, и я, страдалец, упираясь ладонями в мягкие полушария обтянутые бежевыми, голубенькими, белыми трусиками, выталкивал их наверх. Связистки не стеснялись — все были в резиновых масках. А кто там под маской, мне не было видно. Только толстую телеграфистку я уже не смог вытолкнуть. Здоровья не хватило. Сама каким-то образом выползла на грешную землю.
— Люба, ты зачем противогаз в бункере сняла? — отдышавшись, спросил я Дубову.
— Так вы же команду дали рукой, мол, закончена проверка, всем на выход, — ответила Люба, — я и подумала, что можно уже снимать противогаз.
Хоть и красавица, но беспросветная дура. А вот попка у неё ничего была, упругая. И трусики белые. До сих пор вспоминаю.
Николай Ткаченко
Стоянка в Осло
Октябрь 1970-го. Мне было 33, и работал я в Западном пароходстве вторым помощником капитана. Пришли мы в Осло с грузом металлолома. Нам говорят — выгрузка будет через неделю. И поставили к причалу в центре города, рядом с крепостью Акерсхьюз. Старинные крепостные пушки нависают прямо над нашей палубой. Золотая балтийская осень, деревья полыхают пламенем самых разных оттенков, воздух чист, как богемский хрусталь, и, даже, кажется, звенит. Солнышко ласково греет, прекрасный тихий город, спокойные и счастливые люди. На календаре суббота. Ну, что еще нужно советскому моряку для счастья!?
Вероятно, не все читатели знают, что в город мы тогда могли выйти только группой из 3-х человек, и не менее. Говорили — во избежание провокаций. Но все понимали, что — для предотвращения побега. Кстати, анекдот в тему. Брежнев вызывает Суслова и говорит: — «Что ж это получается, Михаил Андрреевич? Мне доложили, что если мы откроем границу, то в стране останутся только два человека… — один, Леонид Ильич! Только один!». Организовал и я группу для выхода в город.
Господи!.. Какая прекрасная прогулка! Этот день запомнился на всю жизнь. Попали мы на остров Быгдё, на котором расположены многие норвежские музеи. Мои спутники отказались идти в музей, платить надо было одну крону, это — 12 центов США, чисто символическая сумма, но даже такие деньги ребятам было жаль. А, вероятнее всего, неинтересно. Это я к тому, что сейчас многие молодые мне рассказывают, как хорошо мы тогда жили. Договорились, что мои спутники погуляют по острову, а встретимся в определенном месте и в условленное время. Это, конечно, было грубое нарушение, и для меня могло плохо кончиться, но все обошлось.
Первый музей — судно Фритьофа Нансена «Фрам», в переводе на русский означает — «Вперед!». Судно поставлено на вечную стоянку, для него построили специальное здание со стеклянной крышей. Зашел я в музей, поднялся по трапу на палубу судна с замирающим сердцем. Дело в том, что и судно, и его хозяин были для меня старыми друзьями! Двухтомник Нансена в школьные годы был хлебом насущным для моей души и моего ума. Ночи напролет вместе с автором я переживал его приключения, изучал на карте маршрут его знаменитого дрейфа! И вот сейчас я на легендарном, таком знакомом судне, в гостях у легендарного полярника. Разве это простое совпадение?! Разве это не подарок от Бога?!