Коллектив авторов – Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков (страница 73)

6) Нужно сделать дверь между кухней и прихожей. Туалет должен быть опрятным и приличным, не похожим на те ужасные туалеты, которые часто бывают в Венеции.

Вот и всё.

Пожалуйста, напишите мне в первом же письме, всё ли Вы поняли.

Видите, во всем этом нет ничего нового, но я хочу, чтобы Вы имели четкое представление о том, как нужно обустроить жилище до 15 июня. Пишите до востребования и т. д. и т. д.»

Ты поняла, Леонор, дорогая? Сможешь ли ты прочитать всё это? Храни тебя Бог. Погода сегодня такая прекрасная и мое сердце полно тобой. Не грусти. Всегда находи, чем заняться, попробуй скопировать два маленьких плана [из письма] в свой перевод[499], это не сложно.

Я почти договорился, что мои приедут в Венецию с 5 по 26 июля, а затем поедут в Байройт и в Англию. Потом вернутся в сентябре. Я буду работать в Венеции всё время.

Я еду прямо в Петербург. Потому что нет вестей ни от моего сына, ни от управляющего, я ничего не знаю. Не хочу думать о плохом. […]

Всегда телеграфируй утром, чтобы вечером я получал телеграмму, – не забывай, – без этого я буду волноваться.

Дополнительно, если надо, телеграфируй на Фонтанку, 18. Приготовься отправить деньги Гейдену, я уведомлю его и сообщу тебе…

[9.5-1892; Берлин – Будапешт]

[…] От Вады пока нет ответа. Нет новостей о том, была ли его работа успешной! От него нет писем уже три недели. Однако пришел ответ от Левашовой, который сообщает, что здоровье обоих сыновей очень хорошее! Я ничего не понимаю – и собираюсь сам посмотреть, в чем дело.

Да, живи, учись жить, не относись к своей работе иначе, чем ты относилась к ней до сих пор. Это развлечение других и отупление себя, вот и всё.

Это большая опасность, и каждый актер или актриса граничит с опасностью погубить себя пустяками и необходимостью тщетного, театрального успеха, циркового успеха, чтобы жить.

Не падай в эту пропасть, мы об этом поговорим. […]

[10.5.1892; Вена – Будапешт. Телеграмма]

СНЯЛА СЕГОДНЯ ДВА ХОРОШИХ ОСВОБОДИВШИХСЯ НОМЕРА ДЛЯ ВАС И НИНЫ В ОТЕЛЕ GARNI KRAUSS SEILERSTAETTE 11, ПОТОМУ ЧТО ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЫ ОТЕЛИ, КОТОРЫЕ ПОЛНОСТЬЮ ЗАНЯТЫ[500]. ПРИШЛОСЬ РЕШАТЬ СРАЗУ. С НЕЖНОСТЬЮ. ДО СВИДАНИЯ. АЛЕКСАНДРИНА ВИНДИШГРЭЦ[501]

[10.5.1892; Кёнигсберг – Будапешт. Телеграмма]

НАДЕЮСЬ, ЧТО ТРЕТЬЕ ПИСЬМО С ОТВЕТОМ О РАЗМЕЩЕНИИ НАЙДЕТ ВАС ЕЩЕ В БУДАПЕШТЕ. ОСТАЮСЬ ВАШЕЙ ВЕРНОЙ И ХОРОШЕЙ ПОДРУГОЙ. ДА ХРАНИТ ВАС БОГ. ЦЕЛУЮ НЕЖНО СОФИ[502]

[29.4.1892; (почтовый вагон в России) – Вена]

Я пишу тебе между границей и Петербургом, уже в России – в вагоне – ты вряд ли сможешь прочесть эти каракули, но это лучше, чем ничего. […]

Да, напиши биографию дедушки, но чтобы иметь возможность это сделать, немного подготовь свои представления о том, как ее написать. Сначала прочитай биографии других людей. Например, для начала – биографию Гёте, написанную Льюисом [503]. […] Посмотри, переведена ли она на французский язык. Позже я дам тебе еще список. Биография человека, даже величайшего гения, интересна только в связи с эпохой, в которой он жил и творил. Так что это целое исследование, которое необходимо провести – и именно оно является самой интересной частью. Для этого нам нужны архивы – особенно крупных городов. Кьоджа[504] мало что тебе даст, но наверняка повсюду должны быть следы, а каждое незначительное письмо прошлых лет становится сегодня бесценным документом. Чтобы написать историю театральной деятельности, надо изучать театр того времени, а театр – это жизнь, стремления, вкусы, дух, и глупость целого народа. Подумай обо всем этом – запиши идеи и особенно вопросы, которые возникают у тебя в голове. Но также почитай то, что хорошо сделано в этой области.

Этот же Льюис написал биографию Аристотеля, которую тебе тоже надо прочитать. Биография Гете – великая книга, и ее нужно читать внимательно, чтобы увидеть хорошие и плохие стороны.

Сообщи мне примерно, что ты думаешь по всем этим темам. Я напишу тебе об этом подробно, когда буду в Петер.[бурге]. Да хранит тебя Бог, Леонор, милая подруга, обнимаю тебя, прости мне эти каракули, но вагон так шатает, [без подписи]

[1.5.1892; Санкт-Петербург – Вена]

[…] Я надеюсь у тебя всё хорошо. Здесь много людей, каждая минута занята.

Я никому не говорю, что ты была в Египте, но говорю, что видел тебя в Будапеште. Если меня когда-нибудь поймают на Египте (спасибо Урусову) – у меня есть заготовленный ответ. […]

Во вторник еду в деревню со своим сыном (старшим) – пять дней до Москвы и в окрестности, так что телеграфируй до востребования в Москву. […]

Целую твои ноги, твои руки, всё твое тело, каждый сантиметр которого мне дороже жизни.

Да хранит тебя Бог, не забывай меня. Я тебя люблю, [без подписи]

[3.5.1892; Санкт-Петербург – Вена]

Пришло три твоих письма!

Это такие сокровища для меня – они дают мне спокойную жизнь, как золото, которое мы ищем, чтобы стать свободными.

Сегодня в десять мне нужно было поехать к Леваш.[овым] (потому что я живу в гостинице, несмотря на их приглашения), и там мне показывают письмо от тебя и говорят обо мне и т. д… Я говорю, что не хочу его читать, потому что надеюсь сам что-нибудь получить. Иду на почту и нахожу там три твоих письма.

Перечитаю их еще раз десять, а сейчас пишу быстро, чтобы не задерживать почту. Я живу в том же отеле, где всё мне говорит о тебе.

Представляю себе, как ты идешь по коридорам в своей большой шубе, возвращаясь из театра.

Вижусь со многими, но решил не ехать в деревню и послать туда моего старшего сына, а потом с ним должен приехать управляющий в Петербург.

Завтра еду в Москву на пять дней (включая дорогу).

Оттуда вернусь сюда, поеду к брату (час от Петербурга) и буду готовиться к поездке в Дрезден. Наконец, примерно 1 июня я, конечно, буду в Дрездене.

Дело в том, что мой брат женился и мне нужно увидеться с ним и с его женой.

Я последую твоему совету относительно людей, которых невозможно переделать. Ты права – какой в этом смысл?

В Москве я буду холоден с той, что называет меня «Саша», и на каждом шагу я буду думать о той, которая меня так не называет, но составляет единственное живое счастье моей души и ради которой я готов забыть всё. […]

Я так рад, что мне удалось отменить поездку в деревню. Погода дождливая и холодная и это риск и бесполезная трата времени, если я смогу всё устроить самостоятельно и с помощью сыновей.

Увижу Урусова в Москве. […]

Увы, Гейдена здесь нет. В деревне. Не теряю надежды увидеть его снова, потому что в письменной форме эти вещи не делаются. […]

Да хранит тебя Бог, милая дорогая женщина, которую я обнимаю и прижимаю к своему сердцу.

Ах, как мне нужны твои руки, твое тело, такое гибкое и такое жаркое, наконец, – вся ты – такая нежная, такая благородная, такая неистовая, такая грустная, такая страстная. До свидания, да хранит тебя Бог. Твой, твой [без подписи]

[4.5.1892; Санкт-Петербург – Вена][505]

[…] Собираюсь написать тебе длинное письмо, чтобы рассказать о делах в Англии, только хочу предварительно повидать Ур. [усова] в Москве.

Я возвращаюсь в Петер.[бург] 24-го числа, это решено. В деревню не поеду, отправлю своего старшего сына. От другого – ни слова! Три телеграммы без ответа. Вероятно, он сменил жилье или живет у друзей. Впрочем, я больше не беспокоюсь. Но это непростительно, по-детски. […]

[5.5.1892; в поезде Москва – Вена]

[…] От твоего письма из Вены, в котором ты рассказываешь о сплетне, появившейся в газете, у меня разболелось сердце. По тысяче причин, которые все относятся к тебе, моя дорогая преданная подруга.

Это первый настоящий вред, который я причинил тебе[506]. Ты воспринимаешь это так же, как и все, что делаешь, но факт в том, что там есть злоба. Ты должна понять: опасность для тебя в этих вопросах больше, чем для других, потому что ты по своему роду деятельности, по своим прецедентам, подвергаешься гнусной огласке. Все смотрят на тебя, особенность твоей работы вынуждает тебя быть объектом пристального внимания. Все хотят познакомиться с тобой, проникнуть в тайники твоей души – это ясно. Чем больше ты интересуешь этот сброд со сцены, тем больше им интересно узнать, что происходит за кулисами. Я не думаю, что у тебя когда-нибудь может быть друг – никто не может подойти к тебе без подозрения с твоей стороны, потому что ты интересный субъект.

Боюсь, это добавляет еще больше горечи твоей душе, больше печали твоему доброму и благородному сердцу.

Уверяю тебя, в такие минуты мне бы хотелось, как и прежде, исчезнуть, чтобы не причинять этого вреда.

Но, с другой стороны, я думаю, что если и есть кто-то, кто сумеет держать его в самых минимальных пределах, то это всё же я. И именно об этих пределах я хочу с тобой поговорить.

Вот почему я боялся всех этих тупиц вроде Вурм.[бёк] и В. [индиш]-Г.[рэтц][507].

Особенно здесь опасность может прийти косвенно.

Их глупое общество осуждает их же за так называемый либерализм.

Я достаточно хорошо знаю австрийское общество, чтобы сказать тебе, что оно – сброд посредственностей.

Ты не представляешь, сколько таких людей, начиная с родителей, друзей и т. д. этих дам, сделают всё возможное, чтобы унизить человека, когда увидят, что этот человек, не будучи одним из них, интересуется кем-то из их презренных членов.

Если у этой самой В.[индиш]-Г.[рэтц] однажды случится большой или маленький скандал с каким-нибудь скверным персонажем, – скажут, что это результат ее дружбы с тобой и т. д… и т. п… Ты для них актриса и этого достаточно.