Коллектив авторов – Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков (страница 70)

Знаешь ли ты, что мне в этот раз как никогда трудно проехать через Венецию. Всё это возвращается ко мне с ужасной силой теперь, когда обстоятельства вынуждают меня покинуть тебя на шесть недель.

И всё же ты остаешься передо мной ясной, доброй, благородной, великодушной, верной – как всегда – и поскольку ты находишься по-прежнему в моем сердце, то самого себя я презираю и считаю неспособным по той или иной причине достаточно привязать тебя к себе. Не вини меня, Леонор, если бы ты была здесь, передо мной, я бы обнял тебя и забыл обо всем. Ты далеко и мрачные мысли приходят мне в голову. Поэтому я обретаю покой, заставляя себя ни о чем не думать. Храни тебя Бог. Напиши мне и прости меня. Я буду думать о тебе, когда буду способен думать.

[24.1.1892; Дрезден – Санкт-Петербург; с пометами на полях рукой Элеоноры Дузе]

Мои на балу. Я дома один, со своими мыслями. Ты догадываешься, о чем я думаю. Чувствую себя таким бесполезным здесь – и полезным рядом с тобой.

Я больше не смогу помогать тебе издалека и от этого мне грустно.

Впервые в жизни меня беспокоит мысль о такой далекой поездке.

Уверенность в том, что, оказавшись в Луксоре или даже в Каире, и, тем более, на первом же водопаде в Асуане, я не смогу прийти к тебе на помощь в течение пятнадцати дней и более, в зависимости от отходящих кораблей, ставит меня в тупик, тревожит сердце.

Но что делать?! Надо жить, иначе мы бы потеряли всякий интерес к жизни, а бездействие тоже убивает, только по-другому.

Сейчас я получил все телеграммы и три письма. Надеюсь завтра получить четвертое. Я так рад твоему успеху! Я надеюсь, что последние три спектакля в Петербурге тоже пройдут хорошо.

Пока я пишу, ты работаешь над «Камелиями»!

Да хранит тебя Бог среди этого холода, этих путешествий, этой усталости. Спасибо, что так хорошо описала мне свой вечер и подумала обо мне, как только вернулась домой. […] Несмотря на усталость, на успех, ты написала мне в ту же ночь – не могу передать, насколько я это ценю! […]

Предполагаю, что граф Гейден уедет из Петербурга, когда ты будешь в Москве. Поэтому думаю, ты можешь сказать Урусову, чтобы он вложил твои деньги, которые ты еще заработаешь в Москве, вместо того, чтобы отправлять их в Петербург. […]

[25.1.1892; Дрезден – Москва]

[…] Теперь меня беспокоит еще одно. Я отправил Вам сегодня большое письмо в белом конверте и заказное с тремя красными штемпелями.

Аналогичное письмо я отправил Третьякову[480]. Мне снится кошмар, что я мог перепутать конверты, и тогда это было бы неприятно по многим причинам.

Думаю, что не ошибся, но этот кошмар меня преследует. Никогда раньше со мной ничего подобного не случалось. Так что, если вдруг Вы получили большой белый конверт с тремя красными штемпелями, и, открыв его, увидели, что письмо написано на русском языке и к нему приложена большая красная печатная бумага – держите их у себя, потому что, если отправить это письмо настоящему владельцу, он поймет, что то, которое он получил и которое предназначено для Вас – пришло от меня, потому что хоть оно и не подписано, но штемпели те же самые. Кроме того, немедленно пошлите или идите сами к этому господину, адрес которого Вам даст любой, и спросите его, получил ли он письмо с пометкой внутри, где написано ваше имя: Duse…

Я думаю, что это безумие, что всё в порядке, но на всякий случай. Так глупо, когда такие подозрения приходят в голову. […]

[P.S.] Если у него действительно ошибочное письмо, в чем я сильно сомневаюсь, то, отправившись тотчас к Третьякову, – если Вы получили письмо, предназначенное для него, – Вы могли бы вернуть письмо для Вас до того, как оно будет прочитано. Вы что-нибудь из этого поняли?…

[28.1.1892; Вена – Москва. Почтовая открытка]

Буду краток. Не останавливайтесь в отеле «Аугсбург» – выберите любой другой – лучше «Континенталь»[481], потому что он ближе к Вашему театру[482].

Найдите в Вене длинное заказное письмо, прочтите его, прежде чем закончить дела с Тэнкцером[483]. Вот и всё. [без подписи]

[P.S.] Выезжаю в Венецию.

[11.2.1892; Венеция – Вена]

Я приехал в два часа из Вены. Пошел на почту и нашел твое письмо от 7-го числа, а оттуда прямо в дом твоего отца.

Старая мегера открыла мне дверь и рассказала о тысяче мелочей, не имеющих отношения к делу. Я попросил ключ и вошел в его комнату с болью в сердце, которую ты понимаешь.

Окно было открыто, воздух был свежий, светило солнце, и из окна виднелось большое дерево магнолии, блестящие листья которого блестели на солнце.

Комната в идеальном порядке. Повсюду твои портреты, портреты твоей матери. Его картины тоже.

Его ботинки, его скромные чемоданы, его трубки! Одна рядом с другой на столе, его стальные перья на листе бумаги, его шляпа и его одежда, прикрытые несколькими листами газеты, чтобы не слишком привлекал их вид (дальновидная ведьма!). Всё это я заметил в мгновение ока.

Кровать тоже была – хорошая большая кровать с отличным матрасом и красным одеялом, придававшим комнате более радостный вид. Я постоял некоторое время, осматривая ее.

Не могу передать тебе ту массу чувств, которые прошли через мое сердце. Неописуемая нежность к тебе – бедной маленькой сироте, лишенной матери, которая мало-помалу находит хлеб, имя, положение, и всё же остается в глубине души простой маленькой девочкой, бегающей по улицам в деревянных башмаках, которая не позволила ни увянуть своей душе, ни продать свое тело; не покинула отца, не забыла свое прошлое и не перестала поклоняться матери.

Все это я видел в этой комнате. Видел вас троих: жалких, бедных, но великих, благородных, простых – и увидел тебя как награду, причитающуюся твоему отцу за его страдания и его смирение. Всё в комнате говорило мне о тебе. Рискуя показаться глупым, скажу тебе, что даже в его туфлях я увидел частичку тебя. Эта более чем скромная простота пошла мне на пользу – я никогда не чувствовал жизни больше, чем чувствовал ее там, перед теми вещами, что остались после умершего человека. Я чувствовал, что я твой на всю жизнь (che buona vita che avrd![484]) – чувствовал, что никогда не оставлю тебя в несчастье, даже если ты забудешь меня в счастье с другим. Чувствовал, что прощу тебе всё – все, кроме самоубийства. Я ощутил, какое величие было в природе… нет, basta!

Если бы ты была там со мной, я бы рассказал тебе, что я чувствую, глядя в глаза – но как? Это письмо может попасть тебе в руки в тот момент, когда ты меньше всего будешь склонна думать обо мне – и в конечном итоге оно не обо мне…

Женщина с лицом ведьмы пробормотала сквозь зубы, что получила от тебя ужасное письмо, что она не понимает, почему она это заслужила и т. д. и т д. Ты хорошо сделала, что отправила его. […]

Я не назвал своего имени и сказал, что получил от тебя письмо, в котором ты просила меня осмотреть комнату твоего отца, вот и всё.

Если бы мертвые могли видеть, что происходит на земле, – твой отец увидел бы, что, благодаря тебе, есть человек, который оплакивал его смерть больше, чем кого-либо, и что этот человек отправился в его скромную обитель с чувством почитания и уважения, какого он никогда не испытывал ни в храмах, ни во дворцах сильнейших.

Здесь я остановился в гостинице «Италия». Иностранцев только четверо.

Завтра мне нужно уехать в десять вечера в Бриндизи. Всё дальше и дальше от тебя. Я передам прощальный привет оттуда.

Да хранит тебя Бог, мое милое дитя, моя дорогая девочка. Когда вернешься сюда – не спи на кровати твоего отца. Не будь слишком реалистичной в отношении того, что должно остаться воспоминанием в твоем сердце.

Храни все его вещи, как есть, всю свою жизнь, а когда у тебя будет свой обустроенный дом, оставь комнату, где ты сможешь сложить все эти вещи примерно в том же порядке.

Это напомнит тебе о твоем детстве, о нищете, о смирении твоего отца! Ты также сохранишь это смирение, несмотря на свой успех, и продашь свой «бриллиант», чтобы однажды отложить эти деньги. Но не носи с собой эту нелепость, напоминающую о глупости человечества. Теперь этот бриллиант вызывает у меня больше беспокойства, чем что-либо еще. Если бы ты могла просто оставить его у графа Г.[ейдена] или где-нибудь еще. Носить его с собой опасно! Не забудь.

А теперь хватит всего этого – к делу. Я не хочу говорить с тобой об этом, но мне придется, потому что это путь к свободе, а вскоре ты, возможно, больше не сможешь выносить свою работу. Поэтому нужно обрести хотя бы скромную свободу, но факт остается фактом: даже ее обрести нелегко. Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о тебе, возвращающейся из театра в одиночестве по вечерам, а меня там нет. Я вижу твою комнату в Петербурге, в Москве. Я вижу башню перед твоими окнами – человека на ней, часы, которые напомнили мне о вечере – и вот, мне пора уходить. Увидим ли мы всё это снова? При каких обстоятельствах? Бог знает. Не забудь. Ты получишь это письмо 19-го или 20-го. Пиши мне два раза в неделю и, если сможешь, напиши в тот же день, когда я телеграфирую тебе из Бриндизи. […]

А теперь вот что. Было бы хорошо, если бы ты написала из Триеста или Вены своему врачу в Неаполе или Молешотту[485] вот такое письмо:

«Я устала и т. д… Хотела бы отдохнуть месяц, прежде чем снова отправиться в турне по Австрии. Не думаете ли Вы, что лучше всего было бы подышать свежим воздухом в спокойной поездке по морю, потому что я хорошо переношу море. Мне нужно солнце, тепло – разве не прекрасная идея – поехать в Каир на двадцать дней и провести восемь – десять дней на море? И т. д. и т. д.». —