Коллектив авторов – Красная Эстония. Свобода – наша реликвия (страница 25)

– Сыночки, да хранит вас бог…

У окна стояла пожилая женщина, она взглянула на нас и заплакала.

…Мама, мамочка, где ты? Как хорошо, что ты нас не провожаешь, насколько тяжелее было бы уходить…

[…]

Мы идем совсем не на Северное побережье. Направление наше – на Печоры.

Очень раннее утро. Полк выстроен прямо на булыжной мостовой вдоль парка. С реки тянется туман, пахнет каштана и липами. Лошади пронзительно ржут, фыркают, постромки и новые с иголочки седла поскрипывают. С реквизированными у крестьян лошадьми просто беда: брыкаются фокусничают, сопротивляются, никогда ведь они не ходили ни в артиллерийской упряжке, ни под седлом.

Провожающих мало: несколько заплаканных офицерских жен.

Старшина батареи Раннасте бывший сверхсрочник кавалерийского полка, переведенный к нам прошлой осенью, на тротуаре, прощаясь, целует жену, довольно красивую и молодую, потом весьма элегантно прыгает в седло.

И тут в голове колонны раздается это роковое. П-о-л-к! Шагом м-а-а-а-р-ш-ш! Так! Кончилось мирное время, под ногами дорога войны. Запомним число: двадцать восьмое июня!

Женщины начинают в голос плакать и машут нам на прощанье.

Хотелось сказать: не плачьте. Мы скоро вернемся. В наше время войны долго не длятся. Теперь четыре года уже не провоюют.

[…]

Наверное, это был наш второй ночной привал, у какой-то реки в Вырумаа. Красивое место с водяной мельницей, потребительской кооперацией, маслобойней и школой.

Только мы сложились на пиво, как в магазин вошел загорелый мужчина средних лет, кепка низко надвинута на глаза, брюки из домотканого сукна засунуты в пыльные сапоги. Он переглянулся с хозяином, это был как бы условный знак. Потом тихонько подошел к прилавку, боком прислонился к нему, тоже заказал бутылку пива и внимательно взглянул на каждого из нас.

– Мальчики, не валяйте дурака, – обратился он к нам слегка приглушенно, – останемся эстонцами, давайте держаться вместе! Что вас ждет в России? Немец в первый же день разобьет вас в пух и прах… Пока есть возможность – идемте в лес! Пошлите-ка вы эту Красную Армию подальше…

Потом придвинувшись поближе и понизив голос:

– Не бойтесь, там уже есть эстонцы. Слушаем радио: немец самое позднее через неделю будет здесь. С Латвией и с Литвой дело уже в шляпе, шабаш. Сбегите ночью, приходите сюда, к лавке, отведу вас куда надо. Голода не бойтесь…

Это был запрещенный разговор. Строго-настрого запрещенный.

– А если заберут, что тогда? – обронил один из нас в наступившей тишине. – К стенке, не иначе… Неохота так глупо умереть…

– У вас же винтовки на плече… Да и в лесу люди не с голыми руками…

– У нас винтовки пустые, ни одного патрона, – ответили.

В самом деле, идем на войну, а патронов нам еще не выдали.

– Подумайте, мальчики… Сегодня еще не поздно…

Разумеется, для нас это был вражеский разговор и нам следовало бы сразу же о нем доложить.

Только что ты можешь сказать: жизнь и обстоятельства такие запутанные. О том, что происходит на фронте, ничего не знаешь. Все время говорили, что нас из Эстонии далеко не отправят. Ладно, отправят или не отправят, а только, что же здесь назревает? Гражданская война? Кого они ждут там в лесу? Немца? До чего же это дьявольски трудный вопрос! Всю жизнь только и слышали, что именно он, немец, исторический враг нашего народа. А помните, ребята, что мы делали, когда в июне сорокового года вошла Красная Армия? Снимали тавот с нового оружия. И это были немецкие карабины. Вся эстонская армия должна была перейти на унифицированное вооружение. Только почему именно на немецкое? Наверняка где-то там наверху у нас заигрывали с Гитлером, а русские опередили.

15 октября 1939 года Германия и Эстония подписывают протокол о переселении балтийских немцев

Два больших народа, как будто мельничные жернова, а между ними один маленький, – как тебе решить? Ну да за этот год кое-что сумели переоценить, стали лучше понимать новый строй. Я не из какой-нибудь богатой семьи, я не против того, что дали по рукам богачам, разным выскочкам и серым баронам. К тому же ведь немец напал на нас, а не наоборот. Только вот одно мне, да и многим другим, еще не ясно: что же все-таки будет с нашим народом, с нашим крохотным эстонским народом, который прошел через столько страданий и все-таки до сих пор выдержал и даже сумел свое государство создать? Что его ждет? В газетах пишут, что новый строй обеспечит полное процветание во всех областях. Здорово, если бы так было, и очень хочется верить, что так и будет. Только разве невозможно, чтобы было справедливое государство, а все-таки совсем свое, чтобы не было до него дела ни русским, ни немцам?

Помню, я спорил однажды на эту тему с Сярелем и Кирсипуу. Они говорили, что у меня национализм еще прочно сидит в печенках, хотя я боец армии, на знаменах которой на писано: интернационализм и дружба между пролетариями всех стран.

Позже на политзанятиях много раз об этом говорилось, за это время были октябрьские и майские праздники, происходили и выборы, только я, честно говоря, все еще не стал вполне сознательным. Сознательный – это тоже совсем новое слово.

Ладно, как бы там ни было, а в лес я все-таки не пойду. Ведь я с ребятами почти два года пробыл, уже даже поэтому трудно вольным волком исчезнуть в лесу. Именно волком. Там в кустах не ягнята сидят. Наверняка там те, у кого свои счеты с новой властью. Можно не сомневаться, там тебе прикажут убивать тех, кто был за советский строй и кого ты вообще даже не знаешь. Там в лесу они заодно с фашиста ми, которых с нетерпением ждут на помощь.

Нет, с ними я не пойду. Ни в коем случае, хотя я еще и не вполне сознательный.

Кто он, звавший нас? Не иначе, какой-нибудь кулак, как теперь называют серых баронов. Сам устраивай свои дела! Я не пойду. Я буду честно воевать.

А два парня из второго дивизиона на следующее утро все-таки исчезли.

Ах да, еще ночью, накануне отправки из Тарту, пропали один сержант-сверхсрочник и один офицер.

Части 65-го Особого стрелкового корпуса Красной Армии вступают в Эстонию. 1940 г.

Рууди, несомненно, самый популярный парень в батарее. Высокий, плечистый, с темными, как щетина, жесткими волосами и, что так характерно для эстонцев, большими ногами. У него было удивительно доброе сердце, но и язык – дай боже, он нередко приносил Рууди изрядные неприятности. Именно с Рууди, когда он был еще новобранцем, происходили истории, которые потом у нас в части становились своего рода легендами.

[…]

Рууди родом из северной части Тартумаа. У его отца был исправный и, по-видимому, зажиточный хутор. Только Рууди особого уважения к старику как будто не питал, хотя и считал его настоящим мужчиной. По рассказам Рууди выходило, что и отец его отменный краснобай и бабник.

– Вся волость полна мальчишек, похожих на моего старика, – говорил он не раз, – видать, неспроста.

Сам Рууди тоже был волокитой просто на удивление и, по его словам, имел на этом фронте необыкновенный успех. Нельзя сказать, чтобы он был таким уж красавцем, наверное, это нужно отнести за счет его красноречия и упорного стремления к цели.

[…]

Ильмар Роос – парень с тартуской окраины. Его отец и мать были бедные люди, рабочие. Сам он тщедушный, несколько беспомощный мальчик с болезненно бледным лицом и большими выразительными серыми глазами. Служба на батарее давалась ему нелегко. Он боялся лошадей, и они это очень хорошо понимали. Наиболее хитрые устраивали ему фокусы: то не пускали его в стойло, то брыкались. Поднять строевое седло с полной выкладкой на высокую лошадь явно стоило ему больших усилий. Орудия его особенно не интересовали, но зато он очень хорошо разбирался в топографии. Характер у Ильмара был на редкость замкнутый и застенчивый. Военная выправка и громкий ответ явно были не по нему.

Сразу после призыва им с Рууди выпало спать рядом. Рууди не переставал его поддевать, особенное удовольствие доставляло ему дразнить Ильмара девушками. Ты, мол, парень городской и лицом пригожий, у тебя их, небось, на каждый палец по одной приходится, – допытывался Рууди. Не познакомишь меня с какой-нибудь?

Ильмар от таких разговоров заливался краской. Он краснел и тогда, когда Рууди рассказывал о своих похождениях, иной раз упоминал довольно нескромные подробности. Позже он привык, уже не краснел, но было видно, что ему неловко.

Однажды мать Ильмара пришла в казарму проведать его и принесла большой пирог с капустой. Большую часть этого пирога Ильмар отдал Рууди. С этого времени Рууди делил свои гостинцы только с Ильмаром. Потом они впервые после призыва были уволены в город, и велико же было наше удивление, когда мы позже узнали, что Рууди отправился вовсе не к женщинам, а к Ильмару. Они вместе латали забор и крыли новой крышей сарай.

[…]

Такая непостижимая дружба связывала Рууди и Ильмара, которая, наверно, только им одним и была понятна. Спустя год, когда мы были уже в Красной Армии и впервые в жизни услышали на политзанятии про классовую борьбу, Рууди сказал Ильмару: Ну, друг, теперь ты правящий и передовой класс.

Что будешь делать с таким как я, хозяйским сыном?

Знаешь, у отца теперь действительно постоянно бывает работа и денег он получает намного больше, – ответил Ильмар, – я против нового строя ничего не имею.

«Это очень хорошо, – сказал Рууди, – только я теперь твой враг».