Коллектив авторов – Красная Эстония. Свобода – наша реликвия (страница 27)
Орудия и обоз свернули с деревенского проселка в густые за росли, а ребятам было раз решено ночевать в избах.
Походные кухни задымили.
Наступила ночь, прямо парное молоко.
Почему мне так знакома красота пейзажей Псковщины? Я никогда здесь не бывал, никогда не видел эти пологие холмы, задумчивые березы, извилистые реки! Ах, да, вспомнил: это пейзажи из фильма «Юность поэта», единственный советский фильм, который я видел еще школьником и который поразил меня глубоким лиризмом. В этом фильме участвовал и пейзаж, бескрайний простор огромной земли и пленяющая своей простой красотой природа.
Все безмолвствует.
Только если остро-остро прислушаться, с запада время от времени доносится глухой гул.
Там в своих железных сапогах шагает война. Наверно, она скоро будет и здесь, среди этих пушкинских лугов, куполов и березовых рощ…
Рано утром кто-то громко постучал в окно и назвал хозяйку по имени. Она сказала, что это бригадир: должно быть, как мы поняли, какой-то колхозный начальник, потому что он посылал людей на сенокос.
В душной избе началось движение, встали и мы.
Удивительно, – качал головой капитан Ранд, – не сегодня-завтра война будет здесь, а народ заготовляет сено… Начхоз пытался вчера проехать в Псков, но город бомбили. А они идут на сенокос. Не косы и грабли должны бы быть у них в руках, а лопаты и кирки, чтобы рыть окопы. Армии нужно помочь, немца нужно остановить, черт подери…
Товарищ капитан, наверно, здесь чье-то распоряжение сверху, которое не положено критиковать, – вмешался старшина батареи, сверхсрочник Раннасте. – Может быть, посылкой людей рыть окопы не хотят вызвать панику?
– Какая, к дьяволу, паника, – отрезал капитан, – каждый шаг земли нужно защищать на войне! Что же, лучше потом в панике драпать?
Капитан махнул рукой и, хлопнув дверью, вышел во двор.
Трудно сказать, кто прав. Только это не наше дело, куда прикажут, туда и пойдем.
Мы сидели на траве перед избой и курили в ожидании утренней баланды. Лошади были напоены-накормлены и запряжены.
К нам подошли старик и старуха, наверно, хозяева этой избы. Они принесли нам большую глиняную миску студня. Насколько – после долгих и сбивчивых объяснений – мы поняли: они зарезали своего единственного теленка, чтобы он не попал немцам в котел и угощают теперь нас, совершенно им неизвестных солдат, которые даже не собираются их защищать, а только и знают, что прут на восток…
Молча ели мы студень, этот от души сделанный подарок, и молча смотрели на нас старики. Старуха вытирала подолом передника глаза, вздыхала и что-то говорила, правда, больше себе, чем нам. Понявшие, перевели: бедненькие, нет у вас больше дома… сказала она про нас.
Очень виноватыми мы себя чувствовали, когда, выходя из ворот, благодарили стариков, а они крестили нас и провожали на улицу. Ты можешь быть бедной, Псковская земля, но люди твои щедры душой!
Над рекой висит дымка, роса садится на землю: будет жаркий и ясный день. Дай бог, чтобы в этом чистом небе самолеты не стали преследовать нашу колонну!
Полк подивизионно тянется обратно на дорогу. Кончился деревенский проселок. Мы уже привыкли видеть эти вытянутые в ряд деревни, в которых избы окнами обращены на дорогу.
А Рууди все еще нет. Куда этот жук подевался? Выяснилось, что никто не видел, куда он вечером отправился спать. Удрал? Нет, этого быть не может.
Мы у последней избы. Здесь дома аккуратно пронумерованы и указана фамилия хозяина. Кроме того, на каждом доме есть табличка с изображением того предмета, с которым семья должна бежать на пожар. Из крайней в деревне избы, принадлежащей Кузнецову, на пожар, как свидетельствовало изображение, нужно было нести с собой багор.
У калитки дома с багром и стоял Рууди. При этом не один. Он сердечно прощался с крепкой, пышногрудой молодой женщиной.
– Ну, конечно… – пробурчал Ильмар.
Рууди встал в строй, но еще долго оглядывался назад и махал, пока за поворотом дороги и излучиной реки не исчезла деревня.
– Как же ее зовут? – полюбопытствовал Сярель.
– Масенька или Маса, – ответил Рууди с сильным эстонским акцентом.
Последовал целый ряд весьма нескромных вопросов, но Рууди шел будто во сне: все зубоскальство отскакивало от него, как от брони.
Бросьте, ребята, не было у нас ничего. Муж на войне, двое малышей, больной отец кряхтит на печке… Эх, дьявол, вот это женщина, впервые в жизни такую вижу. Шапку долой перед ней!
– Может, сперва штаны? – позлорадствовал обычно миролюбивый Касук.
– Заткнись, не то получишь! – в голосе Рууди прозвучала нешуточная угроза.
Шагая по колее проселка, тихо и серьезно рассказывал Рууди свою историю с Машенькой.
Действительно, Рууди заприметил в деревне эту милую женщину, и на своем ломаном русском языке и в обычной веселой манере сделал неуклюжую попытку подкатиться к ней. И, к великому его смущению, молодая женщина сразу пригласила его в избу. В воображении Рууди уже забрезжила первая легкая победа над русской красавицей. Однако его, как дорогого гостя, усадили за стол, предложили топленого молока и вареной картошки с соленой плотвой. Другой еды в доме, видимо, не было. За столом сидели и дети Машеньки – мальчик (он-то, вероятно, и был рыбак) и девочка, оба еще дошкольники, во все глаза с невероятным уважением смотрели они на настоящего красноармейца и его карабин. На печке тяжело дышал больной астмой старик. Машин отец. Они проговорили всю короткую летнюю ночь.
Неделю назад Маша проводила на войну мужа, колхозного бригадира. С красными заплаканными глазами она тихо корила Рууди за то, что мы идем на восток. Неужто это правда, что немец через несколько дней придет сюда? Что же будет?
И правда, что же будет? – задумался Рууди. Красивая молодая женщина, а в деревне пруд-пруди заносчивых победителей, на которых нет ни закона, ни суда. Не может быть, чтобы они Машу не тронули. От возмущения у Рууди кровь прилила к щекам. Впервые он странным образом почувствовал свою личную ответственность за эту женщину, которая спросила его, что будет, если он, сильный воин, все время идет на восток.
А дети? Больной старик? Наверняка за немцами по пятам в деревню придет голод. Сама-то еще прожила бы, а дети и старик?
Черной бедой и слезами была полна изба Кузнецовых. Да и не только их изба. Вся деревня. И не только эта деревня, вся Россия. Дада, и не только вся Россия, но и оставшаяся далеко позади крошечная Эстония. Остро отзывалось доброе сердце Рууди на великое горе, которому он ничем не мог помочь. Маша твердо верила, что немца рано или поздно – но разобьют. Только ведь и это еще не конец, потому что слезы люди будут проливать еще долгие годы, оплакивать погибших. Непоправима и огромна беда, которая называется войной.
– Чертов Гитлер, – искренне выругался Рууди, может быть, в первый раз с такой, идущей из самой глубины души, злостью, именно здесь, в русской избе с бревенчатыми стенами.
И тут Маша поразила Рууди еще одной, совершенно для него неожиданной новостью.
Женщина как-то таинственно намекнула, что они всебудут воевать. Правда, об этом еще нельзя говорить, но это решено: партия организует партизанскую борьбу. Уйдут в леса и начнут вредить немцу. Наверняка партия все устроит, и детей и старика куда-нибудь спрячет. Она уверена, что подобные разговоры серьезно обоснованы.
Партия сделает и организует, услышал Рууди. Не совсем ясной казалась ему эта мысль, но то, что великая народная война скоро вспыхнет за спиной у немцев, было просто потрясающе и придало крылья Руудиным мыслям. Он смотрел на Машу с уважением и нескрываемым восхищением. Простая деревенская женщина, придавленная горем, а гляди, не сдается, немцу горло готова перегрызть.
А ведь таких женщин в России могут быть тысячи. И они есть, несомненно, не говоря уже о мужчинах. И от этого на душе у Рууди стало как будто легче, когда он прощался с Машенькой возле калитки.
Такое приключение пережил Рууди в ту прекрасную июльскую ночь. А сейчас он спал на ходу, спотыкаясь и наталкиваясь на спины товарищей.
Как ни странно, но командует нашим полком теперь капитан. Капитан Соболев, а начальником штаба полка – всего лишь старший лейтенант. Дело в том, что незадолго до начала войны в Москву на какие-то курсы были вызваны командиры полков и начальники полковых штабов, командиры дивизий и начальники штабов дивизий вплоть до корпуса, а заместители автоматически стали теперь командирами. В старой армии капитан обычно командовал батареей. Ну, да это пустое, солдату более или менее все равно, кто в полку главный. Только странно как-то видеть на месте полковника всего лишь капитана.
Соболев, кажется, настоящий мужчина: спокойный, хладнокровный. По-видимому, в трудные минуты держит себя в руках. Это по лицу видно: если что не так, сразу кровью наливается, но он не орет, а только, как бы про себя, понизив голос, начинает материться. Прежде у него такой привычки не было. Первое изменение, вызванное войной.
Ребята из обоза рассказывали, что у начальника хозяйственной части, майора Лаанемяэ, очень требовательного офицера, прошлым летом, как раз в дни летнего солнцестояния, были тяжелые переживания. Он считал, что офицеров сразу начнут ставить к стенке и просил своих ребят, если такое случится, чтобы его расстреляли солдаты из какой-нибудь другой части. Если расстреливать станут свои, ему, мол, будет очень тяжело. Он ведь к своим обозным ребятам относился хорошо, хотя и строго взыскивал за непорядок. В армии иначе нельзя. Лаанэмяэ этого разговора не завел бы, если бы слегка не выпил, все по той же причине. Ребята между собой поговорили и решили, что не пойдут доносить на своего начальника, чтобы его поставили к стенке. Начали вспоминать и пришли к выводу, что хоть майор и резок на язык, но все же человек справедливый. Короче говоря, его успокоили. Сейчас на марше майор подвижен как ртуть, бегает кругом, хлопочет и все носом фыркает, эта манера у него и раньше был а. Он и в мирное время мало спал, а теперь, наверно, и вовсе без сна обходится.