Коллектив авторов – Красная Эстония. Свобода – наша реликвия (страница 28)
Старший лейтенант Рандалу, командир батареи, рассказал нам однажды вечером историю про то, как его принимали в офицерское собрание. При каждом гарнизоне имелось офицерское собрание соответственно роду оружия, и у каждого собрания было свое правление, распорядитель, суд чести и тому подобное. Разумеется, и казино с буфетом, в котором барменом был солдат. Я один раз заходил в казино: полковник забыл в штабе ключи от квартиры, относил ему. Наш старик в одной рубашке играл на бильярде с каким-то капитаном, очевидно, на пиво, потому что маленький столик рядом с бильярдом был заставлен бутылками. Ну ладно. Рандалу начал службу в гарнизоне молодым офицером и теперь па повестке дня стоял его прием в офицерское собрание артиллеристов. Офицеры сидели за празднично накрытым столом, распорядитель собрания, майор Кириллов (в гражданскую войну под Псковом он вместе с батареей перешел к белоэстонцам и, плохо ли, хорошо ли, говорил по-эстонски) представил Рандалу. Дальше должно было последовать испытание: принимаемый, стоявший у торца стола, обязан выпить «полковника», то есть чайный стакан водки, затем на четвереньках проползти под столом и на другом его конце, если мне не изменяет память, ему полагалось осушить второго «полковника». После такого возлияния нужно было суметь пройти, не покачнувшись. Только тогда офицера объявляли членом собрания.
Рандалу, который родился в бедной крестьянской усадьбе, впроголодь учился в гимназии, потом с отличием окончил военное училище и, еще будучи кадетом, обратил на себя внимание как хороший наездник-спортсмен, от такого испытания отказался. Он сказал:
– Господин майор, господа офицеры, я этого делать не буду. Для меня, как офицера республики, неприемлемо выполнение отживших, оскорбительных традиций царской армии. А водку я пью, когда мне хочется и столько, сколько мне хочется.
Разразился настоящий скандал, однако большинство офицеров все же оказалось на его стороне, и Рандалу был первый молодой офицер, которого освободили от этого унизительного ритуала.
Вряд ли когда-нибудь в другое время мы услышали бы эти истории, но война нас всех одинаково заставляла спать в лесу, хлебать баланду из одного котла и вместе обсуждать темы, неизвестно откуда вдруг возникшие.
– А где майор Кириллов сейчас? – спросили мы.
Выяснилось, что в армии он уже не служит. Работает в Тарту строительным десятником, ребята его видели[55].
[…]
Утром мы пришли в какое-то селение, кучно расположенное на восточном берегу небольшой реки. Через реку был перекинут довольно новый с виду мост справа от него находилась базарная площадь с прилавками и фанерными будками, выкрашенными в голубой цвет Торговля шла полным ходом: продавали мясо, ягоды, грибы, овощи – все то, что всегда продается на базаре.
– Коли мир, так мир, – решил Руудии выудил из кармана брюк губную гармонику. Одним прыжком он оказался на обозной повозке, бросил карабин рядом с собой на поклажу, удобно перекинул ноги через задок и продул гармонику.
Потом он минутку подумал, по его дочерна загоревшему лицу пробежала знакомая усмешка. Так, песня выбрана. мелодия Над сутолочной площадью понеслась залихватская мелодия: Рууди играл, насколько хватало легких. Мало того, та мелодия была на слова, которые Рууди не мог не спеть. И над суетой рынка зазвучала эстонская песня, философствующая о жизни:
Паузы между куплетами сопровождались гармоникой. Разумеется, у Рууди не было жены, тем более гулящей, еще того меньше хулиганящих детей. Но жизнь и правда пропащая! Еще горше пропащая, чем у человека, когда-то сочинившего эту мрачную песню.
Поэтому, наверно, ребята не очень смеялись, хотя черный юмор сольного номера Рууди во многом противоречил обстоятельствам настоящего момента.
У народа на рынке Рууди снискал огромный успех.
Правда, наша колонна уже и раньше привлекала некоторое внимание, а лихое выступление Рууди тем более сделало нас объектом всеобщего интереса. Посыпались все возможные вопросы: откуда мы идем, дрались ли уже с немцами, кто мы такие?
– Мый – эстонски топрувольтсый! – крикнул Рууди с телеги. – Мый немтса не поимсья! – Он и сам удивился своему блестящему знанию русского языка. Но тут, разглядев в толпе интересующихся «эстонскими добровольцами» пышных деревенских красавиц, он уже не смог противостоять своему природному тщеславию и с жаром заиграл вальс:
Полк растянулся по селению, свернул направо и в прибрежных густых зарослях ивы развернулся по дивизионам. Это было хорошее место: песчаный берег, сухой и пологий, можно было купаться, поить лошадей, и для кухни вода была под рукой. Через полчаса батареи, повозки и кони были так надежно спрятаны в кустах, что воздушная разведка противника не могла бы ничего обнаружить. Предусмотрительность оказалась не напрасной: после обеда одна немецкая «рама» пролетела над поселком, правда, довольно высоко.
До ночи марш не предвиделся, приказано всем отдыхать. Спросили у командира разрешения сходить в селение. В сущности, это была идея Ильмара. Он за метил на одном доме вывеску фотографа и ему очень хотелось сняться.
Выяснилось, что Ильмар не ошибся: в поселке на самом деле имелось фотоателье, которое работало. Мы хотели получить моментальный снимок, только никто из нас не знал, как это будет по-русски. Все-таки мы сумели объяснить наше желание предупредительному и понятливому старику и довольно скоро получили еще мокрые фотографии: три молодых, лихо расставивших ноги артиллериста: я, Ильмар и Рууди.
Предложили старикану деньги, но он не взял. – Фронтовикам бесплатно, – сказал он, поклонившись нам. С благодарностью мы пожали ему руку.
– Ну видите, разве плохая была мысль, – сказал Ильмар, выйдя из помещения и на ярком солнце разглядывая фотографии, – приятно будет потом дома показать…
Дома?..
Будет ли? И когда?..
Пусть так, конечно, будет приятно показать.
Переехали мост.
Его бомбили с воздуха: по обеим сторонам огромные воронки, но сам мост остался цел. Спокойно и медленно текла извилистая река. У первой опоры лежали два трупа в синих хлопчатобумажных комбинезонах, один лежал на спине, другой – вниз лицом. Наверно, саперы, убитые во время бомбежки.
Первые, увиденные нами трупы.
Очень тихо двигалась по мосту колонна.
Немецкие пулеметчики и автоматчик на огневой позиции. Немцы расположились на бастионе со стороны города Нарва (Эстония), напротив – Ивангород (Ленинградская обл.), внизу – разрушенный мост. 1941 г.
Мы прибыли на место, и теперь нам не до шуток, это всем стало ясно.
Три дня мы занимали позиции: батарея и наблюдательные пункты окапывались, тянули линии связи.
Фронт, который раньше неясно гудел далеко на западе, совсем быстро нагнал нас. Вчера вечером на северо-востоке грохотало уже зловеще близко. Будь у нас хоть сколько-нибудь привычное ухо, мы могли бы перед рассветом в общем грохоте различить по временам громыхание танков. Немецкие разведывательные бипланы почти весь день были в воздухе. К. счастью, штурмовики всё-таки не появились.
Ночь прошла довольно беспокойно. Многие не спали, потому что те несколько километров, что отделяют нас от пехоты на передовой, это же такое небольшое расстояние.
– Но ведь непосредственно перед нами еще тихо, – утешал кто-то.
– Это ничего не значит, – отвечали ему, – гляди, пройдет там, правее, и появится с тыла, тогда что ты скажешь?
Действительно, это можно было допустить, потому что, как мы думали, там, на северо-востоке, сейчас ближе всего и сильнее всего грохотало.
Одно все же было ясно: ночью ничего не произойдет, так как мало-помалу все стало затихать.
Но что с того, если от самого страшного, что может случиться, и о чем никто не решается говорить вслух, тебя отделяет только короткая летняя белая ночь?
Эта мысль не дает мне спать. Прогонишь ее, а она снова является, надоедливая, как комар.
В кустарнике прятались на позиции передки орудий, почти сразу за ними у проселочной дороги стояла пушка-супница – наша кухня.
И вдруг оттуда, из темноты донесся приглушенный разговор и стук котелков.
– Ребята, с передовой пришло несколько русских, – запыхавшись сказал Ийзоп, который ходил за кипятком, – говорят, их полк разбили.
– Как это могло быть, – удивился Сярель, – каким же образом они вдруг оказались у нашей кухни?
Любопытство погнало нас взглянуть на них.
Это была смертельно усталая кучка пехоты. Явно ребята срочной службы, а не мобилизованные. Просоленные потом, разодранные о сучки гимнастерки, кирзовые сапоги, добела исцарапанные осокой, пыльные лица, воспаленные глаза. Наш повар налил им оставшийся от ужина суп. Они ели молча и жадно, по-видимому, не чувствуя никакого вкуса. Один из них, худенький, светловолосый мальчик, был ранен в руку. Кровь пропитала бинты. Он пил жижу от супа из котелка через край, и взгляд его немигающих глаз был где-то далеко. Горячий суп стекал по подбородку на гимнастерку, но он этого не замечал. Котелок был уже пустой, но паренек все еще наклонял его. Вдруг очнулся, вытер рукой пушок вокруг рта и рухнул на мокрую от росы траву. Мгновение, и он уже спал.