Коллектив авторов – Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1 (страница 49)
Очень многие просили, чтобы я вывезла их знакомых и родственников из города. Ситуация осложнялась моим тяжёлым топографическим кретинизмом, слабым представлением, где стоят наши, а где уже не наши, а также тем, что мой водитель Лёша вообще-то был жителем Донецка, уроженцем Никольского и сам Мариуполь увидел вместе со мной. Но вот однажды так получилось, что меня попросили вывезти дедушку по адресу, который я уже более-менее представляла по предыдущим поездкам, и ещё одну семью, адрес которой я тоже более-менее представляла. Дело было первого апреля, и семья жила прямо напротив драмтеатра, а из сводок новостей я знала, что драмтеатр наш. Я надела свой броник — плитник без плит, который отлично защищал меня от вопросов пресс-службы «куда без броника», и мы рванули, предварительно загрузив багажник едой-водичкой.
Тут стоит пояснить, что плитник без плит я носила не по какой-то отчаянности, а по безденежью — всю жизнь я была нищебродом, и на плитник у меня денег хватило, а плиты к нему стоили уже какую-то запредельную сумму. Впрочем, фатализм спасал меня не хуже СИБ3[84], к тому же на голове у меня имелась вполне рабочая, хотя и страшненькая каска.
Дом первого дедушки мы нашли быстро. Открыли багажник. Гуманитарку размели в момент. «Дом такой-то, третий этаж», — сказала я двум бабушкам. Те почему-то переглянулись и показали на дом.
— Только его там нет, — сказали они.
— Ну, я проверю на всякий случай, — бодро заявила я и пошла на третий этаж.
Там выяснилось, что «он», которого нет, — это не дедушка, а третий этаж.
Снаряд попал прямо в площадку, и третий этаж отсутствовал как факт. Был четвёртый, был второй. Вместо третьего зияла дыра.
Я спустилась и начала расспрашивать местных, готовивших еду на костре, где бы мне найти тут одинокого такого дедушку, Филиппом зовут.
— А вон он, в ковре лежит, — махнул мне какой-то мужчина.
Понадобилось ещё много расспросов, чтобы выяснить: мёртвый дедушка в ковре был неходячий, к тому же рядом с ним в ковре лежала его бабушка. Дедушка Филипп же был ходячий и без бабушки. Дальнейшие выяснения привели к тому, что от обстрелов у Филиппа, и так близкого к деменции, окончательно помутилось в голове, и он ушёл в неизвестном направлении.
Судьбу его я не знаю.
Что ж, мы поехали дальше, в центр города. На одной из улиц буквально на капот бросилась женщина лет пятидесяти:
— Умоляю, заберите нас отсюда! Мой муж и мой сын погибли при обстреле, я с невесткой и с двухгодовалой дочкой. Заберите нас, пожалуйста.
— Я… Я не знаю, — беспомощно сказала я. — Я должна забрать семью. Если не получится… Давайте тогда здесь через полчаса с вещами.
Она плакала и благодарила, а я думала, что всё-таки заберу семью, и места не хватит, и что же делать.
На блокпостах нас останавливали, я демонстрировала аккредитацию, и нас спокойно пускали дальше. Так мы доехали до драмтеатра. Я высунула в окно телефон и радостно комментировала:
— Совсем недавно здесь шли жестокие бои, да и сейчас обстановка непростая. Вот и сейчас мы слышим, как работает снайпер…
Фото Дмитрия Плотникова.
Снайпер действительно работал. Почему ни у меня, ни у Лёши в голове этот факт не сложился с тем, что, в целом, это может оказаться какой-то небезопасной штукой, я не знаю. Возможно, коллективное размягчение мозга.
Итак, под аккомпанемент работы снайпера и ещё почему-то автомата я выхожу у искомого двора и иду, попутно фотографируя разграбленную аптеку, разбитые витрины магазинов, из которых как раз таки не унесли дорогостоящую технику — понятно, лекарства нужнее компьютеров. Захожу во двор и натыкаюсь на штурмовую группу. Командир смотрит на меня в искреннем обалдении.
— Девушка. А вы кто?
— Я журналист, — радостно сообщила я. — Вот моя военная аккредитация!
— Понимаете, — ответил вежливый командир группы. — Тут стрелковый бой. Ваша военная аккредитация вам вообще не поможет. И вообще, почему вы без каски?
(Это он ещё не знал, что у меня плит в бронике нет. А каску я сняла, потому что она тяжёлая, головой неудобно вертеть).
— Ну понимаете, я должна вывезти семью, — объяснила я. — Она вон в том дворе, дальше, в подъезде, в подвале прячется. Я дойду туда осторожненько, выведу их, посажу в машину — машина вон там, и мы уедем.
Взгляд вежливого командира стал каким-то нехорошим. Возможно, он заподозрил во мне украинскую диверсантку или блаженную. Но как блаженная оказалась в центре Мариуполя в бронежилете и без каски?
— Девушка, — ещё раз терпеливо пояснил он. — Они не выйдут из подвала. И не пойдут с вами. Потому что стрелковый бой, девушка, идёт ПРЯМО ЗДЕСЬ. А вы без каски!
Ну что ж такое! Дедушка ушёл непонятно куда. Семья никуда не пойдёт, потому что стрелковый бой. И тут мне навстречу вышел тощий чёрный кот без хвоста.
— Кыс-кыс-кыс, — позвала я его. Кот обрадованно взбежал ко мне на руки.
Тут командир группы понял, что я всё-таки не диверсантка, а блаженная. И обнял меня.
— Пойдёмте, я вас до машины провожу, — сказал он. — И носите каску.
— Берегите себя, — попрощалась я.
Через полчаса нас действительно ждала та самая женщина, которая бросилась на капот машины, — Анжелика, её невестка, совсем юная, может — двадцати двух лет, Лера и завёрнутая в одеяло двухлетняя девочка Каролина.
Сначала я хотела оставить их в ПВД, но там было столько народу, а они были так измотаны, к тому же Каролина болела, что я плюнула на всё и потащила их в Донецк. На одном из блокпостов нас хотели развернуть, но после стрелкового боя мне было всё нипочём, и я включила харизму танка. Нас пропустили.
Поселила там в свою гостишку — они хоть помылись, заказала еду. Ленка Голодник, моя подруга и волонтёр, отвезла их сделать документы по ускоренной процедуре, пригрозив московской журналисткой, то есть мной, а потом посадила на автобус до Ростова. Там жили их родственники.
Через несколько месяцев оказалось, что Ростов не был конечной точкой. Семья уехала в Вильнюс и дала антивоенное интервью какому-то сайту. Нашла по упоминанию своего имени. Хорошо хоть про меня ничего плохого не сказали.
Верхом на танке — автор. Фото Дмитрия Плотникова.
Z
Владислав Угольный, медийщик
Судя по всему, никто просто не готовился к долгой войне. Расчёт строился действительно на идее, что русским десантникам откроют ворота Гостомеля и они потом с прибывшей из-под Чернобыля колонной заедут в русский город Киев. Где-то там должен был ехать мой орденоносный друг Антон Горохов.
Я очень сильно переживал за Антона.
Он — из той плеяды ополченцев первой волны, которая не смогла найти себя в мире бюро кратии и государственных корпораций, поэтому он то снимал кино про Донбасс, то спасал детей Арцаха. Или же, как в данном случае, покупался на развод мутных личностей, вербовавших пехоту в непонятные ЧВК в донецких кабаках всю осень и первую часть зимы для участия в скором вооружённом конфликте.
О том, что война неизбежна, могли не знать в Москве или Киеве, но в Донецком баре «Хмельная Марта» об этом подозревали. Именно там, попивая пиво с мясом из хоспе-ра, делая перерывы на то, чтобы затянуться сигаретой, собирались те, кого затем бросят на Киев, Харьков и, может быть, ещё какие-то другие города. Собирались по протекции, как объявлялось очень громко, Аквариума (бывшее ГРУ[85]). Пехотинцам обещали 4000 долларов в месяц и места в будущих ВГА[86].
Переживания за своего друга, отбывшего в Белоруссию в первой половине февраля, смешивались с тревогой за русскую армию и Россию в целом. Дело в том, что нормальное государство и нормальная армия, по моему тогдашнему мнению, не нуждались в подобных инструментах для Zахода. И если государство нуждается в маргинальных группах, то нас ждёт кровавый блудняк. Но в феврале я настойчиво гнал от себя эти мысли.
Пока мой тогдашний круг общения постепенно покупался на обещания то тех, то других структур в связи с участием в Zaxoдe, я пытался найти свидетельства подготовки ДНР к войне.
Уже под самое начало войны у нас будут проведены эвакуация и мобилизация, но в начале февраля размеренную донецкую жизнь ничто не нарушало. Не было свидетельств подготовки пунктов временного размещения к потоку беженцев, не начинались поставки строительных материалов для экстренного ремонта, знакомые медики и спасатели также не получали указаний.
Создавалось очень противоречивое впечатление: одни — военные и разведывательные — каналы уверяли, что скоро всё начнётся, а другие — гражданские — пребывали в неведении. Всё это вместе выглядело как грядущая гуманитарная катастрофа. Забегая наперёд, так оно и оказалось — спасать мариупольцев приходилось пёстрой куче воюющих подразделений, понаехавших гуманитарщиков и журналистов, а также примкнувшему к ним Турчаку[87].
Февраль тёк очень медленно. Горохов уехал, а вместо него в Донецк начали прибывать те, кого затем назовут новым русским гражданским обществом. Первой ласточкой стал Владлен Татарский, также уверенный в скором гаходе и решивший быть поближе к делу. Он провёл восхитительное выступление на встрече со своими фанатами. Владлен был ярок, искренен, и с него можно было писать картину «Донбасс жаждет расплаты».
Затем в город начали приезжать журналисты. Часть из них, по всей видимости, имела какие-то инсайды, другие же поехали в ожидании политического урегулирования, мол, «опять обманули, но вот несколько репортажей из попсовых мест: вот я у аэропорта, вот я на югах, вот к друзьям на позиции приехал, а вот монолог бедной бабушки с улицы Стратонавтов»[88].