Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 86)
Для Пикте само наличие «естественного права» (Droit naturel) становится основанием для смещения любой «нацией» своего правителя[409]. Практически вторит женевцу Пикте и русский корреспондент Вольтера – Иван Иванович Шувалов, который чуть ранее писал «фернейскому патриарху» о том же праве нации, причем, как ни парадоксально, он возводил это «пробуждение нации» к заслугам Петра Великого:
A qui en est-elle redevable, qu’à Pierre le Grand notre Héros? C’est lui qui, la tirant de la Barbarie, l’instruisit à connaitre les loix de souverains et des peuples. Jalouse du Bien de la Patrie, elle entreprit tout pour faire jouir de ses droits. Voilà Monsieur une vertu, dont on privait la constitution de notre Gouvernement, et qu’on n’accordait qu’aux Républiques. S’il est permis de bien penser, partout, il l’est de même d’agir, du moins à certaines égards[410].
Шувалов, как и Пикте, рассматривает случившийся переворот исключительно в светских политических терминах, не упоминая ни божественное право, ни право наследования. Только право «нации», основанное на «естественном законе», становится легитимным обоснованием для отстранения законного императора. Шувалов отчасти прав, когда говорит о Петре Великом как о «первопричине» случившегося: при нем «нация» действительно узнала о «правах суверенах и народа» и именно благодаря ему российское самодержавие включило доктрину естественного права («натуральной правды») в официальный дискурс власти.
Дело царевича Алексея, разрешившееся 25 июня 1718 года беспрецедентным в российской истории манифестом, излагавшим «вины» и содержавшим «допросные речи» законного наследника престола, привело Петра I к изданию «Устава о наследии престола» 5 февраля 1722 года. Его объяснительная часть – первый русский политический трактат «Правда воли монаршей» (цит. по: [Правда воли монаршей 1722]) – вводит в языковое поле российской политики понятия «общественный договор» и «государственный интерес», апеллируя к теории естественного права. «Верховники» в 1730 году, решая династическую проблему и пытаясь отказаться от нелегитимного акта 1722 года, возвращаются к средневековой практике
Моя гипотеза состоит в том, что ключевые политические тексты русского XVIII века, претендующие на «трактатное» изложение политической доктрины, – «Правда воли монаршей» (1722) и «Наказ» (1767) – были порождены схожими ситуациями – насильственными действиями против легитимного порядка: устранением законного наследника престола или монарха, которым ранее присягали подданные. Их создатели пытались преодолеть ситуацию иллегального политического действия, установив новый «законный» порядок и подробно его обосновав. Само по себе подобное действие требовало пересмотра традиции, создания нового языка и понятийного аппарата, который трудно было бы обнаружить в религиозной политической традиции русского Средневековья. Поэтому в обоих случаях законодатель обращался к европейской политической мысли и использовал ее для конструирования новой политической легитимности. Фактически и в том и в другом случае это вело к становлению и развитию светского «рационального» политического языка, в рамках которого можно было принять или оспорить аргументы и логику законодателя, дополнить или домыслить ее на основе «натурального разума». В свою очередь, это порождало альтернативные политические проекты, осуждавшие саму возможность политического произвола и требовавшие утверждения «законных» ограничений для властителя, которые связали бы его обязательствами с подданными.
Политический язык «революции» 1762 года полностью отрицал идеи петровских актов о «наследии». Низложение внука Петра I нашло оправдание в пространном манифесте от 6 июля 1762 года, завершавшемся «наиторжественнейшим» обещанием узурпировавшей престол императрицы «узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезнейшего нашего отечества в своей силе и принадлежащих границах течение свое имело так, чтоб и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка» [Манифесты 1869: 216]. Это обещание было специально повторено в преамбуле манифеста от 14 декабря 1766 года о создании Уложенной комиссии и порядке выборов в нее [ПСЗРИ 1830, XVII: 1092 (№ 12801)][411]. Манифесты 1762-го и 1766 годов, как и подготовленный для Уложенной комиссии «Наказ», активно использовали понятия естественного права, но по сравнению с Уставом 1722 года шли гораздо дальше, расширяя политическую проблематику и переосмысляя монархический дискурс Монтескьё для конструирования новой российской политической «реальности». Вводимый ими конструкт «закономерной монархии» (monarchie tempérée), воплощенный в «Наказе», продолжал оказывать решающее влияние на официальную риторику вплоть до середины XIX века, вызывая к жизни критические и альтернативные дискурсы в российской общественной мысли.
Общим местом в историографии стало утверждение, что в России XVIII века зарождается рациональный и светский политический язык. Очевидно, однако, что религиозная риторика не исчезла и активно использовалась в официальном дискурсе власти, но зачем понадобилась также и рационалистическая трактовка монархии в XVIII веке, а вместе с ней новый язык и новый понятийный аппарат? Нуждался ли «абсолютизм», если он когда-либо существовал [Bushkovitch 2012], в рациональном обосновании? Как формируется это новое дискурсивное поле и на каком интеллектуальном основании? Почему Феофан стремится объяснить «неразумным» политические истины? Было ли причиной тому несовпадение традиционных объяснительных моделей с новой реальностью? Или подданные тоже пережили интеллектуальную трансформацию сознания в «преображенном царстве»? Кому прежде всего была адресована официальная правительственная речь? Дать ответы на вышеперечисленные вопросы можно, лишь поместив известные тексты в языковой и понятийный контекст эпохи, выявив аргументацию авторов и распознав в нюансах полемики употребляемые ими европейские концепты.
Основная проблема нашего исследования – происхождение и становление секулярного рационального дискурса в официальном языке российской власти в XVIII веке. В рамках настоящей статьи мы остановимся, во-первых, на том, каким образом происходит дискурсивное преодоление кризиса легитимности, порожденного насильственными действиями власти в отношении наследника престола; во-вторых, на том, как решается проблема принадлежности власти и ее преемственности в рамках политического языка 1720–1760‐х годов. Кризис 1718 года, вызвав к жизни целый ряд проблем, которые невозможно было решить, опираясь на старые практики легитимации, стал, таким образом, ключевым для политической мысли XVIII века. Продуктивным ходом представляется сравнение теоретических обоснований, с помощью которых этот кризис преодолевался в 1722 году, и легитимации низложения монарха в 1762‐м. Это позволит установить, почему через сорок лет понадобились существенные изменения в новом политическом языке российской монархии.
«Сколь далеко обладательская власть распростирается…»
В августе 1718 года европейские газеты с ужасом писали о гибели «московского Царевича» от рук своего отца. Так, журнал «Меркурий исторический и политический», сравнивая деяние Петра с историей Филиппа II и Дона Карлоса, утверждал: «…Il faut convenir qu’une pareille action doit faire horreur aux Siècles à venir» [Mercure 1718: 165]. Маркиз Данжо отметил в своем дневнике 3 августа, что новость о смерти Алексея Петровича стала главной темой для разговоров в Версале и Париже[412]. 27 августа мать регента, герцогиня Елизавета-Шарлотта Орлеанская обсуждала в письме к графине Пфальцской «tragique avanture vom czaarewitz» и утверждала: «Man hatt viel in den Zeittungen, so nicht war ist. Der Czaar ist nicht mehr so barbarisch»[413]. Она считала действия царя справедливыми, ведь Алексей готовил заговор и покушался на жизнь отца [Briefe 1988: 364]. Два месяца спустя она же оправдывала Петра его «диким и зверским воспитанием» (savage et brutal education), но не могла простить ему нарушения слова, данного царевичу при его возвращении в Россию [Correspondance 1857: 176]. Сам Петр пытался опровергнуть слухи и оповещал европейское общественное мнение о деле царевича Алексея немедленной публикацией переводов своих постановлений и дипломатических писем [Пекарский 1862: 426–428]. Европейские дворы еще с января 1718 года пристально следили за происходящей трагедией в семье царя, а газетчики активно дебатировали вопрос о правомочности отстранения «первородного принца» от наследования престола.
Вопрос о праве монарха отстранять от престола своего наследника решил изучить профессор морали и политики Гельмштедтского университета – Готлиб-Самуэль Трейер (Тройер)[414]. Его небольшая диссертация «Рассмотрение вопроса на основании Естественнаго Права: может ли Государь перворожденнаго Принца от наследия державы своей исключить» была анонимно опубликована в 1718 году [Treuer1718]. Вскоре она оказалась в России и удостоилась перевода. Стоящее в заголовке «Untersuchung» («исследование» или «рассмотрение») неизвестный русский переводчик передал как «истязание»[415] в значении «вопрос», «обсуждение»[416]. Видимо, к началу 1720‐х русский перевод «Истязания по натуральной правде» лег на стол Петра I, и эта маленькая книжечка повлекла за собой значительные последствия, о которых Трейер вряд ли мог догадываться.