Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 87)

П. П. Пекарский впервые указал на существование этой книги и определил ее автора по изданию, сохранившемуся в Публичной библиотеке, связав появление этого сочинения в Петербурге с делом царевича Алексея, хотя Трейер прямо не назывался его автором [Пекарский 1862: 428][417]. П. О. Морозов прочел немецкий оригинал и был удивлен близости идей автора к положениям «Правды воли монаршей», однако он отрицал возможное влияние доказательств Трейера на Феофана Прокоповича, поскольку последний не читал на немецком [Морозов 1880: 304–305]. Дж. Крейкрафт впервые заметил, что среди «философов», упоминаемых в предисловии к «Правде», мог быть Трейер [Cracraft 1981: 174][418]. Однако исследователи не знали о существовании русского рукописного перевода книги Трейера, сохранившегося в составе «Библиотеки Петра I»[419]. Возможно, сам перевод не очень удовлетворял царя, который был вообще мало доволен работой русских переводчиков и специально указывал Синоду, чтобы посылаемая им книга Пуфендорфа «не по конец рук переведена была, но дабы внятна и хорошим штилем» [Воскресенский 1945: 148][420].

Когда же книга Трейера оказалась в руках Петра? Перевод не датирован, однако можно с уверенностью говорить, что он, как будет показано ниже, оказал существенное влияние на текст «Правды воли монаршей». Соответственно, датировка «Правды воли монаршей» поможет нам определить и примерное время создания перевода.

«Правда воли монаршей» была составлена по заказу Петра[421] и должна была подкрепить положения Устава о наследии престола 1722 года. Известно, что Феофан отправил первые отпечатанные экземпляры «Правды» царю 7 августа 1722 года [Lentin 1996: 113–114][422], однако одобрение и разрешение к печати последовало только 28 декабря, а книга была напечатана тиражом 1200 экземпляров и стала распространяться уже в 1723 году [Lentin 1996: 65–66, 110–111][423]. Однако среди черновиков указов Петра в фонде «Кабинета Петра I» сохранился рукописный беловой список «Правды воли монаршей»[424], который П. В. Верховской посчитал полностью соответствующим печатному изданию 1722 года [Верховской 1916: 87][425]. Между тем это не так: рукопись не имеет «Предисловия», появившегося в печатном издании, в ней отсутствует послесловие, следующее за историческими и ветхозаветными примерами, а главное, в ней есть определенные разночтения с опубликованным текстом, что явно указывает на то, что это только одна из редакций текста – вероятно, предпоследняя, ставшая основой для последних изменений непосредственно перед публикацией[426]. Самое существенное, что дает нам эта рукопись, – датировка. В ее начале содержится известный пассаж: «Главный устав Императорскаго Величества Петра Великаго Г[осу]д[а]ря нашего милостивейшаго, сего 1722 года февраля __ славно публикованный, от всех чинов народа слышан есть, любовно принят, благодарно похвален, и присягою, или клятвенным обещанием утвержден и заключен»[427]. Пропуск в тексте говорит о том, что устав уже готов, но не опубликован, поэтому переписчик не решается поставить дату.

Отсюда можно заключить, что тексты «Правды воли монаршей» и Устава о наследии престола готовились параллельно и, возможно, должны были быть опубликованы вместе, но текст «Правды» не был принят Петром сразу и оставлен для доработки. О готовности особых «изъяснений» говорит и сам опубликованный текст Устава 1722: «…Есть довольные примеры, о которых, краткости ради времени, ныне здесь не упоминаем, но впредь оные особливо выданы будут в печать» [ПСЗРИ 1830, VI: 496 (№ 3893)]. Таким образом, основной текст «Правды», скорее всего, составлялся в 1721 году и был готов к началу февраля 1722 года, а не к августу, когда Петр получил от Прокоповича печатные экземпляры. Перевод Трейера был известен Петру уже в 1721 году, он предшествовал работе над «Правдой» и, возможно, подтолкнул Петра к составлению Устава о наследии престола. Несомненно, что автор «Правды» находился не только под влиянием идей Трейера. Кроме него, в тексте присутствуют явные отсылки к сочинениям Гуго Гроция, Самуила фон Пуфендорфа, Юста Липсия и Иоганна Франца Будде[428]. Однако в основу «Правды воли монаршей» легла система доказательств, предложенная Трейером.

Готлиб-Самуэль Трейер (1683–1743) был учеником Христиана Томазия и верным последователем теории естественного права, опубликовал более сорока трактатов, посвященных политическому праву. В частности, он издал знаменитый труд «О должности человека и гражданина» Пуфендорфа со своими критическими комментариями [Pufendorf, Treuer 1717] и часто обращался к вопросам отношений суверена и подданных. Трейер также пристально интересовался российской историей: так, он напечатал за свой счет латинскую «Апологию Ивана Васильевича II Великого князя Московского, обычно в тиранстве напрасно обвиняемого» [Treuer 1711][429]. Позже Трейер выступил с «Введением в московскую историю» [Treuer 1720][430], которое было критически оценено В. Н. Татищевым в «Истории Российской». Роберт фон Фридебург характеризует Трейера как конституционалиста, обрушившегося с критикой на сочинение известного камералиста Вильгельма фон Шрёдера [Treuer, Schröder 1719]. Выступая против теоретика княжеского абсолютизма, он доказывал, что монархи являются лишь должностными лицами, чья власть всегда основана на договоре с гражданами [Friedeburg 2003]. По иронии истории, немецкий конституционалист Трейер сыграл важную роль в обосновании неограниченной власти российского самодержца, а его разработанный конституционный язык пригодился при конструировании нового дискурса российской монархии.

Петра не случайно привлекла книга Трейера. Немецкий законник не только прямо ставит вопрос, который волновал Петра, но и отвечает на него положительно: «Ежели принц какой весма злонравной, то нихто обдателю за лихо ставить не может, когда он ево престола лишит»[431]. Вопрос, сформулированный Трейером в заголовке диссертации, стал ключевым вопросом «Правды воли монаршей»: «Не противно ли сущей правде, да первородный Самодержца некоего сын, аще бы и неугоден был к толь высокому правителству, не наследит родителскаго Скипетра?» [Правда воли монаршей 1722: 22][432]. Однако почему Петр не повелел издать уже готовый перевод книги Трейера для подтверждения своего права отстранять первородного сына от наследования престола? Почему понадобилось специальное русское сочинение или почему собственно перевод книги Трейера не был издан параллельно с ним как подтверждение идей «Правды воли монаршей»?

Видимо, «Истязание» Трейера заставило задуматься о необходимости самого по себе печатного обоснования готовившегося Петром Устава о наследии престола, подвигнув царя требовать у Синода составить подобную «книжицу». Однако публиковать Трейера на русском было нельзя, поскольку кроме полезной для Петра основной идеи книга содержала много такого, что русскому «простосердечному» читателю знать, видимо, не полагалось. Для того чтобы понять, что же заставило насторожиться Петра, обратимся к русскому переводу текста Трейера и попытаемся проследить логику его рассуждения.

В предисловии автор прямо заявляет о связи своей книги с недавними событиями в России, говоря, что «сему писанию случай дал <…> примечания достойной экземпель одного болшого обладателя во Европии»[433]. В первой главе «Имеет ли перворожденный Принц по натуралному уложенью правость сукцессина (или наследия) в Г[осу]д[а]рстве претендовать» Трейер положительно отвечает на этот вопрос. Затем, однако, он обращается к нюансам теории естественного права и общественного договора, показывая, что законы у разных народов отличаются друг от друга и к ним нельзя применить некоего общего «права народов» (Völkerrecht). Он фактически предвосхищает идею Монтескьё о «духе законов», связанном с особенностями исторического развития каждого народа. Только у Трейера источником права всегда является первоначальный договор, положивший основание гражданского общества и определивший особенности политического устройства и права в каждой стране[434]. Если этот договор связал суверена определенными правовыми ограничениями, то он не может руководствоваться своей волей в назначении наследника; если же такие ограничения отсутствуют в первоначальном договоре и власть суверена является абсолютной, то он имеет полное право отстранять первородного сына и назначать наследника.

Трейер часто рассуждает в терминах Realpolitik, и с его ироничным тоном не всегда справляется русский переводчик. Так, Трейер говорит, что следовать разумному общему «уложению», описанному юристами, и назначать достойнейшего наследником

было б самое лутчее разсуждение, ежели б дело в действо произвестися так лехко могло; Пиррус которой храбрейшаго из своих с[ы]нов и Александр достоинеишаго [из] своих советников наследниками учредили, оба своего намерения достигнуть не могли; а кто судьею в таких важных делех над королевскою фамилиею будет, которой Парис здесь дерзает на такой пункт о достоинстве в короне решение чинить, ибо сей пункт еще деликатнейше как о пригожестве 3 дам.

Не требовать же в этом деле «ответа юридическа факультета», поскольку, как замечает не без иронии профессор Трейер, «они токмо изобразителную политику в головах своих имеют». В действительности «един мечь есть последнее посредство, которой в таких делах кровное решение чинить обыкл», но «чрез оное покой Г[осу]д[а]рству опровергаетца, границы обнажаютца, двери и врата разтворяютца»[435]. Таким образом, поиск «достойнейшего» наследника как монархом, так и народом одинаково может привести к гражданской войне, а постоянная ситуация выбора наследника не может способствовать стабильности государства. Именно поэтому у народов сложился «естественный» порядок наследования по праву первородства, который служит защитой от корыстолюбия и лести[436], заключает Трейер.