Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 75)

Скиннер сам указывает на Дж. Остина и его теорию речевых актов как на источник ключевых элементов своей теории. Однако решающее влияние оказали на него работы Р. Дж. Коллингвуда, одинокого последователя Дильтея и Кроче в кругу предыдущего поколения философов-антиистористов, подсказавшего Скиннеру то, как должна писаться история политической мысли. Коллингвуд придерживался мнения, что «историю мысли следует рассматривать не как ряд попыток найти ответ на стандартный набор вопросов, а как последовательность эпизодов, в которой вопросы, как и ответы, нередко менялись» [Skinner 1988a: 224]. Коллингвуд атаковал здравомыслящих эмпириков и позитивистов среди британских историков, скептически относившихся к любой теории понимания и склонных, подобно сэру Льюису Нэмиру, презрительно отзываться о политической мысли как о «притворстве» (cant), пустой рационализации политических позиций и интересов. Скиннер также нашел у Коллингвуда основания отвергнуть идеи тех, кто считает, что смысл текста, написанного в иную эпоху, может быть восстановлен при помощи одного только пристального чтения. Он выстроил каркас своей философии на аналитической теории речевых актов, вобравшей в себя идеи Витгенштейна, Остина, Сёрля и Грайса. Языковые конвенции и игры оказались для него ключом к восстановлению возможных интенций автора.

Смысл любого высказывания – устного или письменного – должен быть понят как действие, целью которого является воплощение намерения автора как актора. Эта аналитическая техника позволяет историку определить то, насколько автор принимает, отвергает или игнорирует преобладавшие в его время лингвистические и политические конвенции. Раскрытие смысла текста через представление о действии автора в пределах определенной системы конвенций имеет три преимущества по сравнению с другими режимами интерпретации: 1) оно помещает авторские интенции в исторический контекст; 2) оно некаузально в том смысле, что языковое действие раскрывается в нем через определенную идеологическую установку, а не как прямое следствие вмешательства внешних сил (таких, как классовые интересы); 3) оно позволяет историкам понять степень оригинальности или конвенциональности языкового действия способами, недоступными как тем, кто изучает тексты в изоляции от контекста, так и тем, кто изучает контекст, не обращая внимания на языковые конвенции[366]. Вступая на путь анализа «идеологий», историк должен выявить присущие им конвенции на примере второстепенных фигур, не ограничивая свое исследование крупными или каноническими авторами (схожую установку мы находим у Лавджоя и Райхардта)[367].

«Идеология» в понимании Скиннера – это нейтральный термин, обозначающий любой набор языковых практик, разделяемый многими авторами и включающий в себя вокабуляры, принципы, посылки, критерии проверки знаний, проблемы и концептуальные различия [Tully 1988: 9–16]. На практике Скиннер склонен подчинять историческое исследование вокабуляров и концептуальных различий изучению общих конвенций и – в последнее время – риторик, свойственных «идеологиям»[368]. При этом анализ данных правил и проблем может быть облегчен (а не затруднен) более пристальным исследованием истории и использования понятий. Подобного рода изыскания, призванные продвинуть собственную исследовательскую программу Скиннера, нацелены на следующие вопросы: каковы самые значимые термины, которые использовались для выражения концептуальных различий? Когда и почему значения этих терминов наряду с обозначавшимися ими понятиями и спорами, в которых они использовались, подвергались изменениям? В какой степени эти изменения были результатом деятельности теоретиков? Насколько успешно теоретики убеждали свою аудиторию принять предложенные ими изменения? Когда и зачем появлялись неологизмы? В какой степени они принимались теоретиками, ставились ими под сомнение или отвергались?

Чтобы ответить на эти вопросы, и GG, и Handbuch предлагают набор научных стратегий и программ, нацеленных на систематическое историческое исследование вокабуляров и границ понятий. Они предполагают использование двуязычных, толковых и энциклопедических словарей, словарей синонимов, справочников и общих работ о языке исследуемого периода[369]. Подобного рода исследования могут существенно дополнить предположения Скиннера и его коллег об историческом бытовании абстрактных понятий, а также помочь отследить время и причины их появления. Что касается строгого исторического рассмотрения общих конвенций, управляющих «идеологиями», Handbuch призывает обратить внимание на специализированные истории теорий природы языка и семантики. Хотя Скиннер и подчеркивает важность исторического контекста, анализируя «идеологии» (за исключением риторики), он формулирует свои категории в терминах современной философии языка, а не в терминах теорий, предложенных мыслителями прошлого. Handbuch предлагает взгляд на язык как на систему полемически конкурирующих друг с другом лингвистических и семантических теорий. Если бы англоязычные авторы обеспокоились поиском аналогичных материалов, они могли бы серьезно расширить наше знание того, как мыслители разных эпох концептуализировали те дискурсивные правила, которым они следовали или противостояли.

Скиннер прежде всего применяет к истории политической мысли аппарат, сложившийся на основе аналитической философии языка: подчиняющиеся определенным правилам языковые игры и всеобщие конвенции. Изобретательно применяя эти понятия к истории политической мысли, он подчеркивает два момента, которые зачастую рассматриваются отдельно друг от друга: теоретики могут манипулировать конвенциями своей идеологии, чтобы легитимировать положение вещей; но как только набор конвенций был использован таким образом, он начинает налагать ограничения на типы легитимирующей аргументации, доступной теоретикам. Второй момент, описанный Скиннером при анализе творений Болингброка, заслуживает особого внимания. Позже Скиннер развернул этот аргумент и эксплицировал его следствия[370]:

Поэтому проблема, которая встает перед тем, кто желает легитимировать свои действия и одновременно добиться того, что он хочет, не может быть просто инструментальной проблемой приспособления нормативного языка к его проекту. Это отчасти и проблема приспособления его проектов к имеющемуся нормативному словарю [Skinner 1978, 1: xii – xiii; Скиннер 2018, 1: 13].

На данный момент ключевой исторической работой Скиннера можно считать «Основания современной политической мысли», двухтомное исследование европейской политической мысли с конца XIII по конец XVI столетия. Это сочинение призвано продемонстрировать эффективность его метода и показать, как должна выглядеть «история политической теории, которая будет иметь подлинно исторический характер» [Skinner 1978, 1: xi; Скиннер 2018, 1: 11]. Для реализации подобного проекта, по мысли Скиннера, необходимо не только избежать выявленных им ранее ошибок, но и создать историю, основанную в меньшей степени на классических текстах и в большей – на истории «идеологий». Место и способ аргументации наиболее известных теоретиков могут быть поняты только после выявления системы конвенциональных языковых посылок, свойственных окружавшим их обществам.

Скиннер видит свою главную исследовательскую задачу в выявлении «процесса, приведшего к формированию современной концепции государства». В понимании этой концепции он опирается на Макса Вебера. Так как власть в современном обществе исходит не от правителя, а от государства, которое можно «концептуализировать <…> в отчетливых терминах современного (modern) времени – как единственный источник права и легитимной силы на своей территории и как единственный объект, для которого допустимо требовать повиновения от своих граждан» [Skinner 1978, 1: x; Скиннер 2018, 1: 8[371]]. Скиннер тщательно и самобытно описывает различные мыслительные режимы (modes of thought), сходящиеся в этом понятии.

Он дополнительно подчеркивает исключительную важность этой темы в заключении ко второму тому, отходя от вопросов развития институтов государства (в русле истории) и обращаясь к проблематике использования слова «государство» / «State» (в русле «исторической семантики»). Использование слов «State» и «l’État» в XVI веке подтверждает центральный тезис «Оснований»: «Характерный признак того, что общество начало осознанно пользоваться новым понятием, на мой взгляд, заключается в появлении нового словаря, с помощью которого артикулируется и истолковывается это понятие» [Skinner 1978, 1: x; Скиннер 2018, 1: 9].

Может показаться, что в данном моменте метод Скиннера тесно сближается с подходом GG, т. е. с контекстуальной историей понятий. В таком случае можно было бы определить его задачу – по крайней мере частично – как выявление понятий, составляющих вокабуляр, при помощи которого выражалось и обсуждалось понятие государства. Однако в методологических работах Скиннер формулирует свои максимы таким образом, что они скорее мешают подлинно историческому исследованию новообретенного словаря. Отвергая историю идей в духе А. О. Лавджоя, Скиннер открыто заявляет, что попытки написать историю идеи всегда ошибочны[372]. Если принять эти слова за чистую монету, получается, что любая Begriffsgeschichte неизбежно ущербна. Кроме того, это усложнило бы понимание объяснения, данного самим Скиннером в «Основаниях», как и почему было концептуализировано современное государство. В 1989 году он сам опубликовал 36-страничную главу о государстве в книге, посвященной истории понятий [Skinner 1989].