Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 74)

Подобное ви́дение добродетельной жизни было укоренено в представлении о преданности граждан идеалам общественного блага в противоположность заботе о личном обогащении, связанной с постоянной профессией. Следовательно, именно вооруженные граждане (в особенности мелкие землевладельцы) со свойственными им добродетелью (virtú) и экономической независимостью должны препятствовать упадку и коррупции. Книга Покока – мастерски выстроенное повествование, в котором сплетаются темы, порождаемые республиканским языком в различных обстоятельствах: в Италии эпохи Возрождения, в Англии XVIII столетия, в колониальной и революционной Америке. Цель Покока состоит в демонстрации того, как этот понятийный язык привел к реализации действий, которые в иных обстоятельствах были бы бессмысленны для современников и непонятны нам. Кроме того, он выделяет вопросы, которые – по мнению упомянутых им мыслителей – нуждались в немедленном ответе.

Подойдя к концу интересовавшего его периода развития британской политической мысли и британских политических практик, Покок обнаруживает в шотландском Возрождении неразрешенный конфликт между языком гражданского гуманизма и языком естественного права Гуго Гроция и Самуэля фон Пуфендорфа. Концепция естественного права, по мнению Покока, представляет собой еще один способ говорения о собственности и правах, восходящий к традиции римского, а не обычного права. Этот язык позволил шотландскому Возрождению успешно противостоять гражданскому гуманизму, оправдывая рынок, торговлю (которая в глазах классических республиканцев была формой порчи общества) и разделение труда (несовместимое, по мнению республиканцев, с независимостью граждан). В четырехстадийной теории исторического развития шотландские авторы постулировали наступление нового уровня развития цивилизации, сочетающего свободу, просвещение и рыночное богатство. Но под давлением сторонников гражданского гуманизма даже самые оптимистически настроенные защитники нового порядка не могли не признать, что он ставит под угрозу активную вовлеченность граждан в общественную жизнь. В настоящее время Покок занят написанием работы о Гиббоне – но не как о британском «двойнике» Вольтера, а как о представителе ранее не рассматривавшегося как отдельный феномен консервативного североевропейского варианта Просвещения, имеющего параллели в голландском, немецком и английском протестантском богословии[359].

Таким образом, в XVII–XVIII веках политические мыслители могли оперировать целым набором теоретических дискурсов. До какой степени эти языки исключали друг друга? Покок придерживается мнения, что в одном и том же тексте могли сочетаться несколько дискурсов, вокабуляров и наречий, даже если он был написан на одном и том же языке в лингвистическом смысле этого слова. Несмотря на все различия между дискурсами, они не исключают коммуникацию, а только усложняют ее. Разумеется, между всеми ними – равно как и между оперирующими ими группами, партиями и публикой – можно установить определенные связи. Хотя Покок последовательно делает это, выстраивая повествование и рассматривая каждый язык в отдельности, он не уделяет должного внимания систематизации политических и социальных единиц анализа, т. е. партий, групп, элит, движений, аудиторий или политических, социальных и экономических структур, современных тому или иному мыслителю. Истории (histories) Покока построены преимущественно на лингвистическом анализе и призваны пролить свет на то, как «дискурсы» (в его нынешней терминологии) формировали поле политического действия как для теоретиков, так и для акторов.

Тем не менее стоит отметить, что – подчеркивая взаимовлияние языка и политической мысли – Покок не рискует объяснять свои исторические находки через призму какой-то одной теории языка. Чаще всего он использует «язык» как метафору, а не как собственно лингвистический феномен, предполагающий обращение к семантике, историческому языкознанию, философии языка или даже к более экзотическим подходам вроде герменевтики, семиотики, «археологии» Фуко и дерридеанской деконструкции. Описывая собственный метод, Покок отходит от научной строгости, то и дело реинтерпретируя свою «старую» терминологию: вокабуляры, идиомы (idioms) и языки в лингвистическом смысле становятся соссюровскими langue и parole, а позаимствованные из англоязычной философии языка языковые игры и речевые акты – дискурсами безо всяких явных отсылок к дискуссиям вокруг этого понятия во Франции, в частности у Фуко и Робен. Покок также ссылается на школу «Анналов», используя такие понятия, как средняя и большая длительность, ментальность; он даже возвращается к одной из своих ранних метафор, «парадигме» Куна, об использовании которой сожалеет, но недостаточно сильно, чтобы от нее отказаться[360].

Хекстер обращает внимание на «понятийный аппарат, который Покок использует, чтобы определить маркеры преемственности и изменчивости в человеческом восприятии политики и времени», «настойчивое использование одних и тех же слов в похожих, но видоизмененных значениях на протяжении примерно 275 лет» [Hexter 1977: 312, 314]. Этот предмет особенно заботил Покока в ранних методологических сочинениях[361]. Хотя его обращение с понятийным языком часто демонстрирует широкую эрудицию и творческую проницательность, читателю, знакомому с тщательно продуманной методологией GG и Handbuch, призванной разобраться с концептуальными и семантическими проблемами, обозначенными Хекстером, подход Покока может показаться более эклектичным, несистематическим и не всегда последовательным на практике.

В этих пунктах метод отслеживания понятий (tracing concepts), разработанный в немецкой Begriffsgeschichte, мог бы сообщить бóльшую точность проекту Покока по написанию истории политических дискурсов. Упорядоченная история понятий могла бы также существенно помочь аналитику, пытающемуся по следам Покока выделить фрагменты различных дискурсов в одном и том же тексте или показать то, как понятия, составляющие один дискурс, могут мигрировать в другой. Режим диахронического анализа, разработанный в GG, позволил бы точно определить, какое из конкурирующих концептуальных употреблений используется в данном тексте. Верно и то, что успешное картографирование политических дискурсов в раннемодерном англоязычном мире, предпринятое Пококом, может служить примером для тех, кто пытается воссоздать историю немецкого политического и социального языка (Sprache) путем синхронического анализа семантического поля, в пределах которого функционируют понятия. Здесь будет уместно подчеркнуть, что техники GG не просто совместимы с целями, поставленными Пококом: их находки и методики, будучи применены к истории английских политических понятий, могли бы облегчить реализацию проектов, задуманных Пококом, или аналогичных им.

Из изложенного выше не следует, что Покок-историк не интересуется историей политических вокабуляров от Возрождения до конца XVIII века. В своих работах он привлекает внимание к наиболее важным понятиям всех выделенных им политических языков. В дополнение к обширнейшим собственным исследованиям он организовал ряд специализированных исторических семинаров в Центре истории британской политической мысли в Шекспировской библиотеке Фолджера в Вашингтоне, внесших важный вклад в его работу. Как пишет Кит Томас, Покок был самым «плодовитым, красноречивым и остроумным» исследователем в данной области за последние тридцать лет [Thomas 1986: 36]. Создав «безупречно последовательный корпус трудов», он «послужил прекрасным примером того, что исторические изыскания есть непременное условие успешного толкования политических текстов прошлого» [Thomas 1986: 36]. Даже среди его критиков только единицы обвиняли его в подчинении исторической практики методологическим дискуссиям. Все сходятся на том, что работы Покока так или иначе служат примером программного для него четкого разделения между трудом философа языка и трудом историка [Pocock 1980].

Далеко не все согласятся с такой же оценкой работ Квентина Скиннера, чьи критики нередко обвиняют его в навязчивом следовании своей философской теории языка и действия в областях, где она неэффективна и неуместна. С их точки зрения, Скиннер одержим идеей легитимации собственных методологических посылок, которые служат для истории политической мысли прокрустовым ложем, а чрезмерная внимательность к методологической стройности укрепляет его в заблуждении, что он стал автором первого подлинно исторического исследования политической мысли [Minogue 1981; 1988][362].

На самом деле Скиннер не претендует на роль первопроходца ни в формулировке, ни в применении используемого им метода. Не заостряя внимания на оригинальности собственных работ, он признает свой долг перед другими исследователями, чьи подходы он описывает как основополагающие (articulating). В недавнем ответе критикам он пишет: «…Я всего лишь пытался определить и более отвлеченно сформулировать допущения, на которые, как мне казалось, опирались Покок и в особенности Ласлетт»[363].

Скиннер оригинальнее и индивидуальнее, чем он сам готов признать. Немногие историки политической мысли могут похвастаться столь же обширными познаниями в философии. Он пишет с необычайной точностью и ясностью – и как историк, и как философ. Как историк политической мысли (или «идеологий», как он по каким-то таинственным причинам предпочитает говорить), он осторожный и дотошный исследователь, привыкший как работать с источниками (прежде всего латинскими, итальянскими и французскими), так и давать новую оценку научной литературе, которая их интерпретирует. Тем не менее несколько рецензентов его «Оснований современной политической мысли» высказывали сомнения насчет связи между теми методологическими посылками, которые Скиннер последовательно отстаивает, и результатами его исторических исследований, какими бы впечатляющими они ни были[364] [Skinner 1988a][365].