Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 76)
Изначально Скиннер следовал Витгенштейну, подчеркивая, что понятия – это инструменты. Чтобы осмыслить понятие, необходимо установить все то, что может быть сделано с ним или при помощи его. Поэтому история понятий и невозможна: возможна только история их аргументативного использования. Скиннер настаивает: «Истина состоит в том, что понятия не должны рассматриваться как простые пропозиции, обладающие тем или иным значением; их нужно мыслить как оружие (следуя Хайдеггеру) или как инструмент (в терминах Витгенштейна)» [Collini et al. 1985: 51][373].
Из этого не совсем ясно, каким образом историк мог бы написать историю аргументативного использования понятия, не принимая в расчет его индивидуальность, а также непрерывность или изменчивость его значения (отличного от его названий или терминологических обозначений). Недостаточно просто констатировать, что значение равно употреблению, ведь тогда историк не сможет различить между собой два почти синонимичных понятия и указать на возможную путаницу в их использовании. Неясно и то, как могут быть «концептуализированы» (пользуясь излюбленным термином Скиннера) тот или иной опыт или верование, не создавая при этом ни одного понятия, историю которого можно и нужно было бы проследить[374]. Как было замечено выше, он сам написал именно такую историю, в которой еще раз повторил мысль, что, «если мы хотим понять то, как другой человек видит мир – какие различия он проводит, какие классификации считает приемлемыми, – мы должны узнать, какими понятиями он оперирует»[375].
Впрочем, Скиннер проясняет свою позицию: «Поскольку я уверен, что для понимания понятия нам необходимо уяснить, 1) что может быть сделано при помощи его и 2) в каких терминах оно выражается, я ставлю под сомнение возможность историй, проясняющих (2), но исключающих (1)»[376]. Здесь он, на наш взгляд, признает разницу между историей понятий, игнорирующей их контекст (как в «Historisches Worterbuch der Philosophic»), и историей, рассматривающей их в контексте аргументативного употребления, а также способы их выражения (как в GG). Представляется, что его новая позиция не предполагает априорного осуждения всех историй понятий вообще, а только тех, которые обходят стороной использование последних.
Прежняя точка зрения Скиннера вытекала, судя по всему, из его критики подходов двух авторов: концепций «идей-единиц» (unit ideas) Артура Лавджоя и «ключевых слов» (keywords) Рэймонда Уильямса [Collini et al. 1985: 51][377]. Указывая на отсутствие у Лавджоя и Уильямса различий между употреблением и пониманием терминов, Скиннер сформулировал несколько методологических максим общего характера, отвергавших возможность (interdicting) истории понятий. По его тогдашней логике, проект Лавджоя приводит к неприемлемым результатам:
…Подобного рода история идей настойчиво изгоняет из истории опознаваемых акторов, заставляет Разум вытеснять Обычай, а Прогресс – противостоять Великой цепи бытия. <…> …Главный упрек в адрес такого подхода заключается в том, что – сосредоточившись на самих идеях в ущерб их аргументативному использованию – исследователь упускает из виду то, как разные авторы из разных эпох добивались разных вещей, используя одни и те же понятия [Collini et al. 1985: 51].
Свойственны ли подобные ошибки
Чтобы объяснить какое-то понятие, необходимо установить не только значения слов, которые его выражают, но и набор действий, который можно совершать при помощи его. Вот почему, несмотря на длинные цепочки преемственности, характерные для унаследованных нами моделей мышления, я по-прежнему считаю, что не может быть истории понятий как таковых; возможна лишь история их употребления [Skinner 1988a: 283].
Несмотря на весь пафос этого заявления, Скиннер не высказывал возражений ни в адрес GG, ни в адрес Handbuch. Основным объектом его атак остаются «виды истории, предполагающие, что мы можем рассматривать морфологию понятий в отрыве от вопроса о том, какие действия с их помощью производили, и способов их выражения»[378]. В некоторых неопубликованных комментариях к Begriffsgeschichte Скиннер не ставит знака равенства между историей понятий, представленной в GG и Handbuch, и концепцией Лавджоя. Он признает, что, формулируя методологическую установку своих лексиконов, Козеллек и Райхардт с сожалением указывали на отсутствие внимания к контексту в немецких историях идей и что Козеллек настаивал на увязывании языковых изменений с действиями носителей этих языков. GG дистанцируется как от онтологических установок (т. е. от представлений о том, что понятия имеют устойчивую, сущностную природу), так и от эпистемологических предположений (т. е. о том, что мышление реализуется только через понятия).
В упомянутом выше тексте о понятии «государство» [Skinner 1989] Скиннер последовательно опирается на «Основания». Его рассуждения и выводы оказываются более традиционными, чем того можно было ожидать, исходя из его метатеоретических работ. Несколько веских умозаключений в работе действительно основываются на анализе не столь известных исторических фигур, однако в целом его внимание сконцентрировано на таких крупных теоретиках, как Марсилий, Макиавелли, Боден, Гоббс, Локк и Боссюэ, и на таких общепринятых традициях, как республиканство и абсолютизм. В какой степени анализ Скиннера представляет собой именно историю аргументативного употребления понятия государства? Определение контекста в основном сводится к распределению того или иного теоретика под категорию республиканцев или абсолютистов, а не к прослеживанию использования анализируемого понятия в борьбе между конкурирующими группами, движениями или носителями власти[379]. Кроме того, в работе обнаруживается строго телеологическая, похожая на ход мысли вигов, логика, предполагающая историческое развитие в сторону абсолютистского государства, обоснованного Гоббсом, или в сторону определения модерного государства Макса Вебера.
В то же время статья демонстрирует такой же высокий уровень анализа, что и в «Основаниях». Скиннер – необыкновенно успешный и обстоятельный историк, унаследовавший достоинства и, к его чести, многие взгляды своих заслуженных предшественников – специалистов по позднесредневековой и раннемодерной политической мысли. Эти области редко привлекают столь блестящих и наделенных аналитическим умом исследователей, как Скиннер. Тем не менее связь между его метатеоретическими построениями и конкретными исследованиями весьма неопределенна. Ниже мы предпримем попытку сравнить исследования Скиннера и Покока с аналогичными работами в Begriffsgeschichte.
Несмотря на программные заявления о важности исследования политических вокабуляров и концептуальных различий, на практике Скиннер склонен выводить на передний план общие конвенции политического языка, а не его понятийный словарь. Не исключено, что он находится на пороге создания собственной версии концептуальной истории. Что касается строго исторического рассмотрения общих конвенций, управляющих «идеологиями», то – как мы отмечали выше – Handbuch привлекает внимание к специальным историям теорий о природе языка и семантике[380], которые могли бы внести вклад в анализ саморефлексии мыслителей прошлого по поводу правил дискурса, насаждавшихся или ставившихся под сомнение в современных им аудиториях. Так же и Покок, анализируя политические языки, часто обращается к проблеме изменчивости и преемственности их понятийных репертуаров. Но, увы, ему не удалось создать систематического метода исследования этих понятий, которые в совокупности и определяют индивидуальность каждого выделенного им «дискурса».
Ни Скиннер, ни Покок не уделяют систематического внимания спорам между историческими акторами по поводу применения вокабуляра, семантических теорий и теорий языка к политике. Но именно такими спорами часто сопровождаются столкновения между конкурирующими социальными и политическими группами [Koselleck 1982]. Не включая лингвистические разногласия в аналитический контекст, Покок и Скиннер осложняют задачу адекватного осмысления политических идеологий в привычном смысле этого слова.
Оба историка небезосновательно настороженно относятся к представлению о тексте как схематической иллюстрации априорных социальных, политических или экономических категорий. И все же им следует прислушаться к мнению Козеллека и Райхардта, аргументированно отстаивающих включение нередукционистских вариантов социальной истории в определение интеллектуального контекста[381]. Социальная история такого типа позволяет ответить на вопросы, без которых невозможно восстановить исторический и рецептивный контекст. Можно ли понять то, что хотел сказать автор политически значимого текста, не предприняв попытку реконструировать аудиторию, к которой он обращался, как минимум с тем же историческим тактом, с каким мы реконструируем авторские интенции? Как можно описать восприятие текста аудиторией, не поставив вопрос о составе и интересах последней? Проблема привлечения институциональной и социальной истории начинает вырисовываться особенно четко, если сравнить историю возникновения понятия государства у Скиннера и в работе Козеллека «Пруссия между реформой и революцией».